Талибы режут пуповину зависимости, а Исламабад и Пекин остаются у разбитого корыта. Исторический разворот, который большинство экспертов даже не успели заметить: Афганистан официально закрывает свой единственный прежний торговый маршрут через Пакистан и полностью переориентирует экспорт-импорт на Иран и Индию.
Теперь порт Чабахар становится главным внешнеторговым «окном» Афганистана в мир.

КОРИДОР АФГАНИСТАН — ИНДИЯ

Пакистан больше не контролирует афганскую экономику, Китай теряет стратегическое звено коридора CPEC, Иран получает новый источник доходов, а Индия — колоссальное влияние в Центральной Азии.

ХОД СЛОНОМ: В СОВРЕМЕННОЙ ИНДИИ ПОБЕЖДАЮТ ПОЛИТИКИ-НАЦИОНАЛИСТЫ

Министр торговли Афганистана обнародовал план из пяти пунктов:

1. Максимальное наращивание торговли с Индией.
2. Полная ставка на порт Чабахар.
3. Создание «сухих портов» на границе с Ираном.
4. Запуск грузовых авиарейсов Кабул—Индия.
5. Рост индийских инвестиций во все ключевые отрасли Афганистана.

То есть Афганистан не просто «отворачивается» от Пакистана — он выходит из стратегической орбиты Исламабада и входит в новую связку: Иран + Индия + Афганистан.

Пакистан 20 лет выращивал талибов как инструмент влияния. Но инструмент вдруг стал субъектом — и Исламабад впал в ярость. Талибы сделали единственный логичный вывод: зависимость от Пакистана — это смертный приговор, особенно на фоне угроз высылки беженцев и экономического шантажа.

Что получает Иран?

Деньги. Влияние. И ещё раз деньги.
Чабахар — это конкурент пакистанскому Гвадару, который Пекин превращал в свою «жемчужину» Индийского океана.
Теперь Чабахар становится главным хабом для 40-миллионного Афганистана.
Иран получает транзитные доходы, рост транспортной инфраструктуры, усиление роли в регионе, превращение в главный узел торговли Центральной Азии.

Что теряет Пакистан?

Буквально всё:
— Миллиардные доходы от транзита.
— Схемы контрабанды, на которых жирели местные кланы.
— Политическое влияние на Кабул.
— Позиции в китайском проекте CPEC.

Вспомним символический пример: в 2002 году Пакистан «легально» ввёз в Афганистан 8 миллионов телефонов, которые загадочным образом остались в Пакистане — без пошлин, без налогов. Это была огромная коррупционная кормушка.

Афганистан официально выходит из китайско-пакистанского экономического коридора CPEC, в который Пекин уже вбухал $37 млрд. Оставшийся участок превращается в тупик без выхода к Центральной Азии.

ПЕРСПЕКТИВНЫЕ ТРАНСПОРТНЫЕ МАРШРУТЫ ИНДОСТАНА

То есть геополитически Китай теряет один из своих главных обходных маршрутов к Индийскому океану.

Талибы сделали то, на что не решались ни прежние правительства Афганистана, ни даже моджахеды: одним движением избавились от 70-летней зависимости от Пакистана.
Афганистан выбирает Иран и Индию — и тем самым создаёт новый треугольник влияния, способный перекроить торговые пути всей Евразии.

Оригинал публикации: https://moderndiplomacy.eu/2025/12/02/india-afghanistan-economic-relations-and-the-importance-of-the-chabahar-port & https://t.me/shevchenkomax_1/15028

The post АФГАНИСТАН СВОРАЧИВАЕТ В ИРАНО-ИНДИЙСКИЙ ТОРГОВЫЙ КОРИДОР first appeared on Глобальная Политика.

1. В Панаме располагается два крупнейших морских порта – Бальбоа и Колон (одновременно вторая по величине в мире зона свободной торговли), международный аэропорт Токумен и Панамский канал. Через канал ежегодно проходят 10 тыс. судов. По нему проложены важные коммуникационные кабели.

2. Около 6% мировой морской торговли проходит через Панамский канал, что экономит морскому транспортному сектору 8000 морских миль, а также 22 дня пути между Тихим и Атлантическим океанами. На протяжении более ста лет он остается важнейшим экономическим и стратегическим узлом. Гигантский канал длиной 81,5 км и шириной 33-150 м корабль проходит всего за 8-10 часов. Панама зарабатывает около 3,5 миллиардов долларов в год на транзитных сборах.

3. 17 ноября 2017 г. Китай и Панама подписали Меморандум о взаимопонимании по совместному строительству Экономического пояса Шёлкового пути и Морского шёлкового пути XXI века (проект Китая «Один пояс, один путь»).

4. В 2018 году Китай и Панама подписали соглашение о свободной торговле. Китай стал крупнейшим торговым партнером Панамы, крупнейшим поставщиком в зону свободной торговли Колон и вторым по величине пользователем Панамского канала.

5. К концу 2021 г. объем прямых китайских инвестиций в Панаму составил $1 млрд.

6. Объем торговли между Китаем и Панамой в 2021 г – $11.344 млрд, экспорт Китая –$10.180 млрд, импорт – $1.164 млрд.

7. Планы и предложения Панаме Китая были грандиозными.

Таблица. Основные инфраструктурные проекты Китая в Панаме в 2016–2021 гг.

8. 30.01.2025 г. госсекретарь США Марко Рубио довёл до Президента Панамы Хосе Рауль Мулино позицию Трампа: присутствие Китая в районе канала нарушает договор по передаче в 1999 г. Панаме Панамского канала.

9. 02.02.2025 г. Президента Панамы заявил, что «правительство страны не будет продлевать действие меморандума о взаимопонимании с Китаем по инициативе «Один пояс, один путь».

10. 08.02.2025 г. Китайская сторона выразила глубокое сожаление.

Выводы

1. Экспансионистский проект Китая «Один пояс, один путь» публично озвучен в 2013 г. Одним из генеральных направлений его развития явилась Панама. Но реализовать удалось только один проект. Судя по таблице, после 2019 г. Китай свернул свою экспансию в Панаму (новые проекты не предлагал).

2. Панама рассматривалась Китаем как «витрина» его проекта «Один пояс, один путь» для стран Латинской Америки.

3. Как можно понять из таблицы, в Панаме существовало серьёзное сопротивление реализации китайских предложений и начатых проектов. Об этом говорить и незначительный объём прямых инвестиций Китая. Скорее всего, со стороны США.

4. Экспансионистский проект Китая «Один пояс, один путь» потерпел крах во всех регионах мира. Начал сворачиваться примерно в 2021 г. Три главные причины его краха:

— реализация частных проектов в неплатежеспособных странах (Пакистан, Эфиопия, Киргизстан, …);

— сопротивление частным проектам со стороны других стран;

— у Китая нет «канонерок».

5. Для отлучения Китая от Панамского канала достаточно было доведение до Панамы «позиции Трампа». То есть, шевеление США мизинцем.

6. США продолжат активность по усилению контроля над морскими торговыми маршрутам. Это часть их подготовки к лобовому столкновению с Китаем. Это, прежде всего, его открытое отлучение от мирового рынка.

Оригинал публикации: https://aftershock.news/?q=node/1479595

The post ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ КРАХА ЭКСПАНСИИ КИТАЯ В ПАНАМЕ first appeared on Глобальная Политика.

СКАЗКА О ПЕРЕНАСЕЛЕНИИ ИЛИ ПОЛЗУЧИЙ ГЕНОЦИД ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Основанием было то, что дальнейший рост населения представляет угрозу господству США над мировыми ресурсами, поскольку увеличивает политическую нестабильность в мире, особенно в быстро растущих регионах. Менее чем полвека понадобилось для того, чтобы человечество встало перед реальной угрозой конца пенсионной системы уже в глобальном масштабе.

Шами отмечает, что всего полвека назад, в 1965 г., пропорции в мире между детьми до 15 лет и стариками от 65 лет были примерно 7:1, в том числе в Африке 14:1, Азии и Латинской Америке – 11:1, Европе и Северной Америке – 3:1. В настоящее время, по данным ООН, эта пропорция в мире даже меньше, чем 3:1, и неуклонно ухудшается, причем на глобальной возрастной пирамиде можно заметить, что примерно 30 лет назад резко замедлился прирост более молодого населения. Уже через 10 лет NSSM-200 начал приносить свои худые плоды. Мир быстро начал стареть…

NSSM-200

Меморандум NSSM-200 был двухсотым аналитическим документом, поданным советником по национальной безопасности Генри Киссинджером президенту США. 26 ноября 1975 г. он был утвержден президентом Джеральдом Фордом и оставался засекреченным до начала 1990-х. С распадом СССР многих целей можно было не скрывать.

Составляя 6% мирового населения, говорится в меморандуме, США потребляют треть расходуемых в мире ресурсов, а они в основном расположены в регионах с быстро растущим населением. Поэтому в интересах США поставить под контроль рост их населения, угрожающий непредсказуемыми последствиями. США рекомендовалось начать долгосрочную программу снижения рождаемости во всем мире всеми доступными методами, подключив для этого различные международные организации – ВОЗ, ЮНИСЕФ, ЮНЕСКО, Всемирный банк, Международную федерацию «планирования семьи» и так далее.

ЭПОХА ГЛОБАЛЬНОГО ДЕМОГРАФИЧЕСКОГО ПЕРЕХОДА

Наиболее угрожающими для интересов США были названы 13 стран: Индия, Бангладеш, Пакистан, Индонезия, Таиланд, Филиппины, Турция, Нигерия, Египет, Эфиопия, Мексика, Колумбия и Бразилия. Некоторые из них уже сегодня не воспроизводят себя (Таиланд), некоторые – на грани (Индонезия, Турция, Мексика, Колумбия и Бразилия).

Генри Киссинджер определяет пути достижения поставленной цели:

1. Внедрение «планирования семьи» как интегральной части систем здравоохранения «недоразвитых» стран и жесткое увязывание развития любых медицинских услуг, тем более в области материнства и детства, с «планированием семьи». Проще говоря, медицина в обмен на снижение рождаемости.

2. Разработка медицинских технологий по нейтрализации и подавлению человеческой плодовитости.

3. Внедрение в сознание молодого поколения «планирования семьи» как права («безопасный секс» и тому подобное), то есть духовное развращение. Причем в меморандуме рекомендуется «повлиять на национальных лидеров» в этом вопросе.

ГОЛЛИВУД КАК НАДНАЦИОНАЛЬНОЕ ОРУЖИЕ

Спустя 40 лет можно с горечью констатировать, что план достиг успеха, когда призыв президента Турции Реджепа Эрдогана рожать троих детей даже многие турки подвергли уничижительной критике – до того в головах людей укоренился план наднациональных элит по сокращению населения как их якобы ЛИЧНЫЙ выбор на право «планирования семьи» (на самом деле – иметь как можно меньше детей).

Киссинджер пишет о том, что «надо срочно принять ряд мер по началу снижения уровня рождаемости и сделать это эффективно в 1970-е и 1980-е гг.». Сейчас, оглядываясь назад, становится ясно, что разврат, ставший нормой Голливуда в то время (как разительно отличаются фильмы, снятые до 1960-х!), был составной частью глобального плана.

«Ключевым фактором эффективного использования существующих контрацептивных техник была и остается проблема образования. Не снижая усилий, направленных на взрослое население, необходимо сконцентрироваться на юном поколении — тех, кто сейчас в начальной школе или еще моложе», — предлагает Киссинджер.

Меморандум предусматривает «ориентацию новых поколений на создание малодетной семьи». «Желаемый размер семьи – четверо и более детей». Поэтому «крайне необходимо убедить широкие массы в том, что в их индивидуальных и национальных интересах иметь в среднем троих, а потом и двоих детей», говорится в секретном плане. Чтобы не возникало подозрений, «мы должны позаботиться о том, чтобы наша деятельность не воспринималась развивающимися странами как политика развитой страны, направленная против этих стран».

Что касается организаций-исполнителей плана, то «США должны объединить страны-доноры, ВОЗ, ЮНФПА, ЮНИСЕФ и Всемирный банк для создания консорциума, который бы помогал наиболее нуждающимся странам в организации… системы здравоохранения, неотъемлемой составной частью которого станет планирование семьи». ЮНЕСКО предлагалось возглавить работу с учениками начальной школы. У нынешнего школьного «секспросвета» растут ноги именно оттуда.

Примечательно, что в 1989 г. на страницах журнала «Вашингтон Куотерли» в статье «Глобальные демографические тенденции к 2010 г. в аспекте безопасности США» Пентагон открыто призывал к тому, чтобы «планированию населения» был придан статус программы по разработке новых видов оружия! Неизвестно, было ли это сделано, но по факту NSSM-200 стал настоящим оружием в развязанной против всего мира демографической войне. И перед человечеством в ней замаячила реальная угроза поражения и – порабощения. На самом деле он имел глобальный характер и был лишь оформлен в терминах государства. Подлинным заказчиком были игроки крупнее.

МИФЫ О ПЕРЕНАСЕЛЕНИИ ЗЕМЛИ

Заказ наднациональных элит

По мнению историка Андрея Фурсова, в 1974 г. в США был окончен «ползучий переворот», начавшийся с расстрела Джона Кеннеди и завершенный смещением Ричарда Никсона, когда власть над США установили транснациональные корпорации, оформленные в наднациональные структуры. К тому времени были созданы Римский клуб (1968) и Трехстороння комиссия (1973). Киссинджер был одним из их активных участников и фактически управлял США в 1970-е гг.

Интересно, что меморандум NSSM-200 был подан новому президенту Форду через четыре месяца после смещения Никсона.

Как пишет специалист по закрытым западным структурам Ольга Четверикова, в начале 1970-х транснациональный бизнес, «выкачав» все необходимое из экономики массового потребления и государства «всеобщего благоденствия», пришел к выводу, что нужно разрабатывать стратегию уже глобального управления. Римский клуб и Трехстороння комиссия стали новыми фасадными структурами (о реальных можно лишь гадать), объединившими представителей мировой политической, финансовой и научной элит и воплощающими в жизнь идеи глобализма.

ВТОРОЙ КОНТУР ВЛАСТИ НА ЗАПАДЕ И КАПИТАЛИЗМ

Именно в эти годы появляются доклады Римского клуба «Пределы роста» (1972) с целью поставить под контроль рост народонаселения мира, «Человечество у поворотного пункта» (1974), «Пересмотр международного порядка» (1975) — названия которых говорят сами за себя — а также знаменитый «Кризис демократии» (1975) – о необходимости создания «управляемой демократии» в интересах правящих элит. Именно они, а не государство США, были главными заказчиками плана тотального взятия под контроль населения Земли, вначале – на уровне управления численностью.

Тогда же был введен новый термин, вошедший в русский язык как «устойчивое развитие», хотя это не совсем точно. Sustainable development означает, скорее, развитие, поддерживаемое с учетом долгосрочных интересов, то есть управляемое. Таким образом, в 1970-е гг. была озвучена цель – глобальное управление в интересах мировой экологии. Однако целью наднациональных элит была и остается глобальная власть. Ограничение рождаемости из заботы об экологии является лишь одним из средств.

Международная легализация

ФЕМИНИЗМ, КАК ИДЕОЛОГИЧЕСКОЕ ОРУЖИЕ ГЛОБАЛИЗМА

На Международной конференции по народонаселению и развитию в Каире в 1994 г. была принята Программа действий, в которой было подтверждено право всех супружеских пар и отдельных лиц свободно и ответственно решать вопрос о числе своих детей и продолжительности периода между их рождением. Новым в этой Программе действий было то, что в центре внимания должен находиться человек и его права. Обеспечение всеобщего доступа к «услугам по планированию семьи» (то есть способам сокращения рождаемости) было определено в качестве одной из главных целей в глобальном масштабе. То есть неудовлетворенность человечества «услугами по планированию семьи» и своим быстрым ростом была зафиксирована в качестве постулата. Курс на всемерное сокращение рождаемости был легализован.

Трагические результаты

Согласно прогнозу ООН (средний вариант), население планеты будет расти до конца XXI века.

ЧИСЛЕННОСТЬ НАСЕЛЕНИЯ ЗЕМЛИ В ПЕРИОД 1950-2100 ГОДЫ

Однако темпы его прироста будут неуклонно снижаться.

Уменьшаться будет и суммарный коэффициент рождаемости. В середине века средняя рождаемость на Земле опустится ниже уровня простого воспроизводства, то есть человечество начнет вымирать, хотя его численность по инерции еще будет расти.

Вместе с этим будет ухудшаться возрастная структура мирового населения. С середины 1960-х, когда дети составляли 40% мирового населения, их численность непрерывно уменьшается. Доля же стариков, напротив, все время растет и будет расти дальше. Нынешнее трехкратное превосходство детей станет двукратным в начале 2030-х, а около 2070 г. детей станет меньше, чем стариков. Земля станет планетой стариков. Однако большие проблемы начинаются уже сейчас, поскольку все эти тенденции уже действуют, особенно в «развитых странах», а работоспособное население сокращается.

Медианный возраст населения Земли тоже неуклонно растет. За 40 лет он вырос с 21 года до 30 лет, а концу века достигнет 42 лет. Мир станет миром пенсионеров. Беда в том, что старики к тому времени перестанут быть пенсионерами: платить пенсии им будет некому.

МЕДИАННЫЙ ВОЗРАСТ НАСЕЛЕНИЯ ЗЕМЛИ В ГОДАХ

На всех графиках можно заметить, что первые 20-25 лет после Второй мировой войны население действительно быстро умножалось: увеличивалось число детей, ускорялся ежегодный прирост населения, рождаемость была очень высокой (около 5), медианный возраст снижался. Мир был миром молодежи, которой предстояло строить будущее, и оно внушало оптимизм. Не прошло и полвека, как мир быстро состарился, а будущее помрачнело, отяготившись главной заботой о пропитании.

Мрачные перспективы

В 1970 г. лишь 0,7% населения Земли было старше 80 лет. По прогнозу ООН, к концу XXI века таким будет почти каждый десятый. В 1995 г. Италия стала первой в мире страной, где число стариков от 65 лет превысило число детей до 15 лет, после чего почти все страны Европы пережили это зловещее изменение. Старение ожидает весь мир: к 2050 г. везде, кроме Африки, доля населения от 60 лет и старше будет составлять 25-30%!

ПРОЦЕНТНАЯ ДОЛЯ НАСЕЛЕНИЯ В ВОЗРАСТЕ 60 ЛЕТ ПО РЕГИОНАМ ЗЕМЛИ

Все это будет происходить на фоне снижающейся рождаемости. Уже сейчас 75 стран (почти половина населения Земли) имеют уровень рождаемости ниже уровня простого воспроизводства, который составляет чуть более двух детей на женщину. В целом же в мире он равен около 2,5, то есть лишь немногим превышает уровень простого замещения поколений.

ГРЯДУЩИЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ. ИСТОРИЯ ПОВТОРЯЕТСЯ, ПОКА ЕЁ НЕ ОСОЗНАЮТ

Это значит, что почти половина планеты уже фактически вымирает, а в целом планета находится перед реальной перспективой глобального вымирания. Структура населения быстро ухудшается практически во всем мире. А вместе с нею над социальным государством нависает реальная угроза исчезновения. Как видно из глобальной карты рождаемости, почти во всем мире, кроме Африки и некоторых стран Южной Азии, суммарный коэффициент рождаемости ниже среднемирового.

То есть почти весь мир, кроме этих регионов, находится либо перед ближайшей угрозой неспособности к самовоспроизводству, либо уже в состоянии скрытого вымирания (когда население еще растет по инерции, но рождаемость уже ниже уровня воспроизводства), либо вовсе на стадии явного вымирания (Европа). «Конец истории», о котором мечтал Фукуяма, вполне реален, и он хорошо просматривается в демографическом измерении.

КОМУ НУЖНЫ ЛГБТ

ООН прогнозирует, что к концу XXI века практически весь мир будет вымирать: рождаемость будет обеспечивать воспроизводство населения только в некоторых странах Центральной Африки. Это управляемое «устойчивое развитие» станет тотальным контролем в обмен на поддержание жизни стареющего населения, интересовать которое будет лишь пособие по старости. «Планирование семьи» в долгосрочной перспективе оказывается медленным способом отобрать у человечества его свободу в обмен на химеру «репродуктивных прав». Хотя именно право на деторождение как раз и обставляется наибольшим числом препятствий. Этим объясняется общемировое снижение финансовой поддержки семей. А на снижение рождаемости продолжают работать все инструменты: пропаганда эгоизма, индивидуализма, карьеризма, потребительства, равноправия, содомии, контрацепции, стерилизации, абортов, эвтаназии, разврата и прочих мерзостей. О том, что данный план пересмотру не подлежит, недавно заявил избранный президент США Дональд Трамп, когда сказал, что по поводу содомских «браков» «вопрос уже решен».

CОДОМ

Устойчивое состояние человечества, о котором грезят некоторые мечтатели, когда население просто перейдет к стабильному нулевому росту населения, невозможно без слома фундаментальных институтов – брака и государства. Прежде чем человечество достигнет этого воображаемого стабильного состояния, оно обречено на катастрофическое ухудшение своего социально-экономического положения, когда, скорее, согласится отдать всю власть в частные руки, лишь бы они обеспечивали ему какой-то минимум, который «демографически исчерпанное» государство уже будет не в состоянии выполнять. Это и будет звездным часом транснациональных корпораций, которые объявят, что они более эффективно выполняют те услуги, которые не может выполнять государство, и возьмут всю власть в свои руки. Собственно, процесс дискредитации государства в качестве эффективного экономического регулятора раскручивается уже несколько десятилетий, когда частные компании дублируют государственные институты под тем предлогом, что они якобы более эффективно выполняют их роль. Мол, какая разница, кто оказывает услуги населению, ведь государство – лишь инструмент оказания услуг. Термин «государственные услуги» раскручивается не просто так.

А что касается вожделенного стабильного состояния, то в демографической науке стабильным населением называется такое, которое характеризуется постоянным уровнем рождаемости и смертности и неизменной возрастной структурой. То есть, например, стабильно вымирающее население тоже является стабильным, так как за одно и то же время оно изменяется на одну и ту же относительную величину, только «в минус». «Устойчивое развитие» по факту оказывается планируемым и управляемым «свитием».

В России план NSSM-200 во многом достиг своих целей

«Стремительные политические, экономические, социальные и демографические изменения, произошедшие в Российской Федерации в 1990-е годы, имеют историческую важность и далеко идущие последствия», — сказано в докладе миссии Фонда народонаселения ООН. К несчастью, это так: ущерб России нанесен на десятилетия. Однако с начала XXI века наша страна стала на путь восстановления суверенитета. Как пишут психологи Ирина Медведева и Татьяна Шишова, «политика России должна быть направлена на преумножение и защиту жизни, а не на планирование небытия». В то же время политику страны своим действием или бездействием во многом определяют ее жители.

Оригинал публикации: http://www.nakanune.ru/articles/112335/

The post ПЛАН ГЛОБАЛЬНОГО ДЕМОГРАФИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ first appeared on Глобальная Политика.

Предвидя обвинения экспертного сообщества в кухонной конспирологии, предлагаю начать с невероятного очевидного. Именно либеральное отечественное и зарубежное сообщество в украинском кризисе занимает сторону, на которой среди дыма горящих покрышек, напалма и пороха аромат свободы сможет уловить лишь пациент с тяжёлым психиатрическим диагнозом. Чтобы не прослыть городским сумасшедшим, обвиняющим как минимум треть земного шара в неадекватном поведении и восприятии действительности, предлагаю искать логику неонацистских симпатий либерального мировоззрения вне клипового «новостного» контекста.

Либерализм как подростковая болезнь не(до)развитости

Например, в сфере уже помянутой всуе психиатрии. Один из блестящих психологов, теоретик и практик высочайшего уровня, Виктор Пономаренко, серьёзно отнёсся к моему вопросу о том, не является ли неадекватность либерального мышления поводом для принудительной диагностики.

Пономаренко — автор уникальной теории безанкетной оценки профиля личности «Методика «Семь радикалов». Некогда эта теория была известна слушателям закрытых спецслужебных учебных заведений, теперь ею активно пользуются те, кто берёт на себя ответственность за выбор адекватного задаче персонала и партнёров. Для меня авторитет Виктора подкреплён тем, что ему было доверено возглавлять экспертную группу психологов во время трагедии «Норд-Ост».

Виктор Пономаренко считает, что в случае с либеральным мировоззрением мы имеем дело с глубоким кризисом личности, обусловленным остановкой психического развития на подростковом уровне.

В период полового созревания человек входит в возраст протеста и рискованного экспериментального исследования возможностей окружающего мира. Он резко отвергает привычные представления о родителях как о заботливых гарантах существования. Для него «предки» становятся невыносимыми запретителями и менторами: «не водись с дурной компанией», «не заводи вредных привычек», «не ввязывайся в опасные приключения», «не ленись».

Юношеский негативизм в отношении всяческих «не» сопровождается отрицанием всяческих «взрослых» авторитетов и характеризуется акцентированной фиксацией на себе. Эгоцентричная картина мира, данная подростку именно в ощущениях, а не в логике, дополняется иллюзией, что поиск всё новых ощущений и есть подлинная цель существования. Помните, у Жванецкого (получается, саморазоблачительное): «Процесс — о жизнь, результат — смерть»?

Виктор Пономаренко полагает, что либерал — это не(до)развитая личность в психологическом возрасте подростка, который испытывает подсознательный ужас перед любым фиксированным результатом: таким, например, как стабильное государство с его консервативными ценностями. Но главное, он подсознательно и, следовательно, без всяких внятных аргументов отторгает лидера с харизмой результативного политика и видением чёткого стратегического сценария. Ибо результат — это… Ну, дальше вы знаете.

Туннельное мышление — смотреть и не видеть, слушать и не слышать — в возрасте принятия решений и гражданской ответственности, как любая психическая неадекватность, самоубийственно. Это многое объясняет в экзальтированной симпатии либералов к «плохой компании» активистов и лидеров украинского переворота и собственных ниспровергателей основ «кровавого путинского режима». Многое, но не всё.

Почему именно неонацизм как наиболее экстремистская и агрессивная форма протеста против инакомыслия вызывает органическую симпатию живущих «по Жванецкому»? Почему ультрабольшевик Троцкий с его перманентной революцией восторженно поддержал Гитлера в его намерении пойти войной на СССР? Конец революции — смерть? Несомненно, как нежелательная беременность «экспериментальной» подружки и необходимость примерить на себя роль и логику социального поведения ненавистных родителей. Ведь это они — кровавые фашисты, которые запрещают Мне реализовывать моё представление о свободе вплоть до крови и погрома в собственном доме.

Однако пора. Пора разобраться с базовыми определениями, чтобы без пубертатных либеральных эмоций построить адекватную систему логических координат. И не промахнуться с графиком стратегической перспективы.

Нацизм: терминология и сущность

До сих пор отечественная политология оперирует фантомными коннотациями, рассматривая пружины украинского переворота. Терминологическая база на уровне «хунты» и «бандеровцев» хороша для заголовков новостей и публицистики, но слабо эффективна как инструмент экспертного анализа и аргументации политических решений и действий высшего уровня. Я полагаю, что пусть и негативная, но всё же романтизация образа майдана — это заведомый пат в дискуссии на тему «фашист ли Бандера и какой процент бандеровцев участвует в нынешнем кровопролитии». Что мы сейчас, увы, и наблюдаем. «Бандеровцы» и «хунта» на поле западной и отечественной либеральной русофобии не работают.

Отечественное «гражданское общество» продолжает являть яркие примеры бездарных тупиковых инициатив, которые основываются на эмоциональных оценках предмета. Чего стоит желание бывшего законодателя, члена Совета Федерации Бориса Шпигеля, запретить в стране фашистскую символику! Трудно заподозрить некогда могущественного сенатора в желании попиариться на кровавой теме, но по факту согласно такой формулировке закона пришлось бы сносить ограду Летнего сада в Петербурге, рушить колонны и сбивать лепнину бесчисленных исторических зданий по всей России. Читателям уважаемого журнала «Однако» не надо объяснять разницу между итальянским фашизмом и германским нацизмом, а также римскими фасциями — вязанками хвороста с обоюдоострыми секирами — и немецким орлом со свастикой. А вот у творцов законодательства в этом очевидный пробел. И не только у них.

ФАШИЗМ НА СЛУЖБЕ КОРПОРАЦИЙ

Не раз приходилось слышать от лиц, определяющих себя как русские националисты, и даже «православные фашисты» (?!), что осуждённые Нюрнбергом нацистские преступники Шкуро и Краснов, а также пресловутый генерал Власов — не предатели, а борцы за свободу против сталинского режима. В России свято место «нового героя» украинской свободы — палача Бандеры — пусто не будет. Только дай волю.

Чтобы не погрязнуть в заведомо безрезультатной дискуссии, надо разобраться с тем, почему современный националистический экстремизм даже без оборотной свастики или эсэсовских рун — просто в балаклаве или дорогом костюме — это всё тот же людоедский нацизм, который обошёлся человечеству в десятки миллионов жизней и чреват глобальным рецидивом.

Нацизм — это шовинизм, положенный в основу государственной политики. Вот такое, очищенное от теоретической политологической шелухи, универсальное определение создаёт смысловую и юридическую базу, которая уравнивает с гитлеровским нацизмом современные режимы в странах бывшей Советской Прибалтики, Молдавии, Грузии, политику США и НАТО в отношении России, Ирана, Китая, Афганистана, Ирака, Египта, Ливии и Сирии.

Предложенное определение онтологически связывает гитлеровскую свастику, тризуб и аббревиатуру NATO в геббельсовской логике ненависти к России как к государству второго сорта, в отношении которого «цивилизованные» нормы международного права не действуют. И если уж говорить о символах, то это определение наделяет прямым нацистским содержанием белую ленточку и термин «пятая колонна» в качестве символа отношения к собственному народу как к недочеловекам. Ведь только это оправдывает в их неосознанной логике применение к России так называемых двойных стандартов.

КАПИТАЛИЗМ КАК РЕАЛЬНОСТЬ — СОЦИАЛЬНАЯ ПРИРОДА, ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ, СОВРЕМЕННЫЙ МИРОВОЙ КРИЗИС

Либерализм как питательная среда и политический инструмент нацизма

Согласно психиатрическому определению Виктора Пономаренко, либералы в любой стране — это идеальная протестная масса против государственных устоев как зафиксированного результата. Именно поэтому современный нацизм избирает либеральный слой для взлома государственности, не угодной своему миропорядку. Несомненно, с одной стороны, в психологической логике пубертатного возраста это — совращение. Но в реальной жизни и политике речь идёт не о детях, а о взрослых, способных орудовать битой или оперировать словом или капиталом и при этом эгоцентрически требующих к себе серьёзного отношения. А уж коли так, то следует серьёзно отнестись к корням либерального мышления.

Очевидно, что здесь не прощупывается прямая социологическая связь с социальным, имущественным, возрастным, образовательным, интеллектуальным и прочими статусами. В любой страте сейчас стал очевиден консервативно-либеральный разлом. Отношение к украинским событиям разрушает многолетние дружеские связи и даже родственные отношения. И если глубинная причина находится вне поля стандартной социологии, то где её искать, как не в некоем личностном архетипе?

Мне представляется интересным в этом ключе препарировать архетип известного своей белоленточной активностью и соответствующим «майданным» мышлением небезызвестного музыкального критика Артемия Троицкого. Казалось бы, успешный известный шоумен, брендовая личность, как сейчас принято говорить. Что-то не в порядке с анамнезом? Возможно. Как вообще получилось, что человек, не взявший за свою жизнь ни одной ноты, оказался гуру, навязывающим аудитории своё представление о «прекрасном»?

Звезда Троцкого взошла в эпоху барьера, который советское руководство выстроило перед западной масскультурой. Барьер был чисто умозрительный, особенно для тех, кто, доблестно отстаивая интересы СССР на международной арене, дома превращался в элиту по признаку доступа к тем самым западным ценностям. В их дипломатическом багаже беспрепятственно преодолевали железный занавес иностранные каталоги ширпотреба и музыкальные журналы. Имеющие доступ к этим предметам вожделения ничем не отличались от банальных фарцовщиков, а зачастую просто являлись частью этой нелегальной системы. Большинство из них поместило себя в виртуальную матрицу «с умилением взирающих на заграничные наклейки и едящих русское сало».

Возможно, эта иллюзия «настоящей жизни» и стала тем блоком, который останавливал личностное развитие на уровне подростковой игры в «я как бы на Западе». Но именно в этой среде, родившей презрительный термин «совок» и испытывающей фанаберию ко всему отечественному как к неполноценному, Троицкий выделился по-особому. Его хлёсткие статьи о зарубежной музыке в молодёжной периодике отличались «несовковым стилем», хотя и были политкорректны. Лишь немногие, имевшие возможность читать западную периодику, с удивлением обнаруживали подозрительную схожесть его текстов с заграничными оригиналами.

Эпоха снятия запретов лишила целый слой троицких не только элитарного статуса «обладателей доступа», но и заставила взглянуть в нелицеприятное зеркало собственной профнепригодности. И вполне логично, что такая псевдоэлита пошла по пути Кисы Воробьянинова: повода нет, а высокомерие осталось. Как и рефлекс, соответственно, относиться к стране, которая их не устраивает. И совершить спасительное психологическое бегство в элитарное детство, продолжая игру «я как бы на Западе». Но в отличие от послереволюционной наследной аристократии с обтрёпанными локтями, эти мещане во дворянстве быстро смекнули, что игру можно безопасно и выгодно сделать профессией. И вновь обрести материальное и моральное подтверждение своей исключительности.

Новое время — новые игры в исключительность, лишённые реальной основы и по определению выводящие участника за поле адекватности. Офисный планктон объявляет себя креативным классом, по сути, ничего не создавая, и считает себя поборником свободы, находясь в жёсткой тоталитарной корпоративной иерархии.

Оба поколения роднят не только негатив по отношению к остальным в «этой стране», но и специфическое либеральное представление о свободе. Напомню сакраментальное: «моя свобода заканчивается там, где начинается твоя». Если вдуматься, это очень рифмуется с мнением о либерализме как ювенальном психиатрическом комплексе. Ведь начало «твоей свободы» надо ощутить экспериментальным путём: можно попробовать с первых минут знакомства приступить к недвусмысленному действию в отношении особи противоположного пола или метнуть камень в представителя власти. Ведь процесс — это жизнь.

А тоталитарному режиму эта свобода не нравится. Он придумывает свои драконовские законы и требует их соблюдения («предки достали»). Их норма — это навязанный сверху результат, это отсутствие новых вариантов получать острые ощущения. Это — смерть. А кто подчиняется — тот быдло и раб. Человек второго сорта. А то, что либеральное представление о свободе на стыке границ личных амбиций по определению в условиях слабого государства чревато войной всех против всех, обладателей инфантильного представления о мире не волнует. Кто-то против? Старшие мальчики из соседней подворотни нам помогут!

А режим потому «кровавый» и «фашистский», что защищает защитников своей свободы. Но не только поэтому. И великовозрастному либералу, и прыщавой недоросли как ущербной личности требуется внешний виноватый для компенсации собственных скрытых или явных комплексов личностной несостоятельности.

И здесь, как бы прискорбно это ни звучало для либеральных интеллектуалов, им следует увидеть своё отражение в среднестатистическом спортивном фанате, человеке антиспортивного пивного поведения, считающего себя специалистом более компетентным, чем футбольный комментатор, и обретающего элитарный статус относительно «остальных» недочеловеков в виртуальном идеале. (Я что-то сказал о Троицком? Или Макаревиче? Наверное, вырвалось из глубин подсознания.)

А вот тут мы подходим к главному элементу культурного кода либерала, который сливает его с нацизмом в бинарный заряд.

ВТОРОЙ КОНТУР ВЛАСТИ НА ЗАПАДЕ И КАПИТАЛИЗМ

Начну издалека, с 1968 года. Известно, что события Пражской весны начинались с активнейшей информационной агрессии Запада. Подконтрольные ЦРУ СМИ в соседних с Чехословакией Германии и Австрии вели круглосуточную обработку населения ЧССР. Но до сих пор обращается мало внимания на их основную целевую группу — спортивных болельщиков. Разработчики технологии площадного протеста вычислили их как организованную, структурированную, иерархически управляемую массу, привыкшую действовать за гранью закона. И главное, привыкшую видеть в спортивном сопернике и его фанатах смертельных врагов. И пускать в ход коллективную агрессию, не заботясь о том, что она не влияет на цифры табло. Первыми ласточками «демократической революции» на Вацлавской площади в Праге с акциями протеста выступили болельщики чехословацкой хоккейной сборной, «внезапно» возмутившиеся регулярными поражениями своих кумиров от советской команды. В международных матчах внутренние противоречия между болельщиками домашнего первенства слились в общей ненависти к стране обидчика.

Ничем не напоминает киевский Майдан и одесский погром? И там и в других городах Украины фанаты объединяются с экстремистами, журналистами, финансистами и становятся политическим инструментом нацизма как политики государственного шовинизма.

Закономерное обращение в противоположность

ФАШИЗМ ПРОТИВ КОММУНИЗМА, ИЛИ КАК НАМ ПОДМЕНИЛИ ИСТОРИЮ

В основе этого единства либералов, экстремистов и лидеров экономической гонки — чёткое разделение на себя (сектор самых правых, успешных, исключительных индивидуумов) и на «них» (безликую второсортную массу, «пипл, который схавает», «лузеров», бестолковых бесправных рабов). «Русские, поддерживающие Путина, «донецкие», не принимающие идеалов майданного переворота, — рабы», — вторит Гитлеру, нынешним экстремистам и олигархам либеральная общественность. Не случайно отечественные либералы оказываются в своих симпатиях на стороне майданного переворота. И дело не только в соответствующих целевых грантах. Мне известно, что один популярный деятель отечественного шоу-бизнеса отказался участвовать в нашумевшей антипутинской «миротворческой» пиар-акции, несмотря на солидный гонорар, со словами: «Родина стоит дороже». С другой стороны, тех, кто на это пошёл, трудно причислить к остро нуждающимся. Первопричина глубже финансовой мотивации — в либеральном культурном коде.

Сортировка людей, общественных групп и этносов на господ и рабов лежит в основе политической философии либеральной экономики. Ибо двигателем либерального развития является её величество конкуренция. Обратной стороной победы одного является поражение другого. Обслуживающая политическая система на иных принципах существовать не может по определению. И обрекает себя на саморазрушение, поскольку либеральная модель «моя свобода заканчивается там, где начинается твоя» входит в противоречие с идеалом безграничной свободы. Расширить границы царства свободы можно только за счёт ущемления прав тех, кого назначат второсортными. По понятным причинам рабская масса не очень-то смиряется со своей второсортностью. И тогда либерализм прибегает к стандартному средству: наделяет группу «дрожащих тварей» правом избранных. Расчёт прост: снабдить их идейным и боевым оружием и указать на виновного во всех бедах. Так, по сути, политический либерализм загоняет себя в логический тупик во имя идеала абсолютной свободы. Во имя него конкурентный принцип развития неизбежно потребует диаметрально противоположного — тоталитаризма.

Такой вот политический тупик: от чего бежали, в то и уткнулись. В упор не замечая, что кто-то из «рабов» иначе реализует свою свободу выбора.

The post НАЦИЗМ КАК ВЕРШИНА И ТУПИК ЛИБЕРАЛИЗМА first appeared on Глобальная Политика.

Отбросив пропагандистскую мишуру глобальных масс-медиа с их местечковой пристяжью, зафиксируем итоги «майданов»

1) Грузия – ее «цветник» и последующая агрессия в Цхинвал приводят к независимости Южной Осетии с Абхазией, гарантированной российскими военными базами.

2) Армения – ее «цветник» и последующее провоцирование «революционным» руководством азербайджано-турецкой (натовской) агрессии приводят к появлению российской военной базы в Нагорном Карабахе (официально на территории Азербайджана) и сохранению российской базы в Армении (как самое крупное в мире американское посольство не пыжилось устроить обратное).

3) Россия – после очередной попытки «раскачки/ушатывания» РФ в ней официально обозначены иностранные агенты, зачищены спонсоры «переворотчиков» в виде НКО, другим «любителям Запада» из внутренней «элитки» перекрыты возможности финансирования «протестунишек/митингарей/навальнят», перманентно вскрываются «спящие» враги с последующей чисткой номенклатурного аппарата и силового блока.

4) Киргизия – круговорот родо-племенных (кумовских) «майданов» дискредитировал саму идею «народных революций» + «янки гоу хоум» с «Манаса».

5) Беларусь – попытка «цветника» толкает Минск от политики «багатовекторности» к тесному сближению с Россией, зачистке прозападной «элитки», закрытию НКО, фактическому реанимированию ОДКБ и в перспективе (если российское предложение о не распространении НАТО на Восток будет проигнорировано) – к размещению у натовских границ сил ВКС РФ с ядерным оружием (до Варшавы и Вильно минута, до Берлина полторы).

6) Украина – купленный Закатом за 5 «лярдов» «цветник» привел к возвращению в Россию Крыма и к постепенному возвращению Донбасса, то есть, к воссоединению русских земель и миллионов соотечественников «самого разделенного народа в мире», а западные санкции за фейковую «агрессию против Украины» (с торговлей, транзитом и банковскими кредитами из РФ сионо-бандеровским оккупантам Украины) привели к долгожданному (после провала 1917 года) возрождению российского сельского хозяйства и российской промышленности (после провала 1991 года).

Украина же, рагулизируясь – руинизируясь до отмайданенной колонии Заката, стала наглядным антипримером и украинства, и «цветных революций» (для тех, кто способен не поддаваться глобалистской пропаганде).

7) Казахстан – «забронзовевший старик», на старости лет подхвативший русофобию с «геноцидом – голодомором» (как будто без СССР с ростом, а не обезлюживанием после «майданов», все эти национальные республики вообще могли состояться в окружении хищных соседей) и сдавший недра Родины американцам, с ожиревшим племенем коррупционной родни — прихлебателей отстранен от власти, очередная «элитка», продавшаяся ТНК с НКО и НПО, будет зачищаться (с помощью российских спецслужб).

В бывшей столице Казахстана руинизация «майданом» происходит за сутки, а не за годы — это пик майдаунизма. Но следует эпичная «вишенка на казахском торте» — приказ о «вводе войск» против «цветного» переворота отдает «соросенок», пришедший к власти в результате аналогичной «революции». И тут Пашинян «перевоспитался», задействуя «восставшую из пепла» ОДКБ (поздравляем НАТО с возрождением аналога Организации Варшавского договора, куда ныне стремятся такие «отсанкционированные» Западом страны, как Иран).

Это высший пилотаж путинской геополитики, в результате которой весь «майданный круг замыкается»

Российские войска легитимно появляются в Казахстане, где в случае необходимости уберегут русское население от «этнических чисток» со стороны радикальных исламистов, сохранят и Байконур, и стратегические месторождения, и южное «подбрюшье» России от натовских баз, биолабораторий Пенгагона и пусковых установок глобалистских «демократизаторов», защитят сам Казахстан от пантюркистских планов «Большого Турана-Эрдогана», от транснационального и даже китайского «бизнеса на туземцах», от тех же панисламистских радикалов из Афганистана и прочих «веселых» мест.

Казахстан слишком велик и слишком слаб, чтобы в период глобального противостояния и мировой «турбулентности» никому не достаться. Ведь все «доброжелатели» всегда и всюду используют любые «косяки» местной власти, любой предлог, чтобы разорвать и разворовать «вкусную» (углеводородами, металлами, ураном, местоположением и прочим) страну. Но в Казахстане эта «коса смерти» нашла на путинский «камень» — и вот моментально, как сказочная «птица Феникс», но зато реально воскрес ОДКБ. «Звезды» НАТО, США и всего Запада в шоке.

«Гиперзвуковая» (и по вооружению, и по скорости приятия решений) Россия, в отличие от них, экспортирует не перевороты с хаосом, а мир и порядок.

Оригинал публикации: https://cont.ws/@konstantinodessit/2176808

The post ПУТИН ОБСТАВИЛ ЗАПАД, ИСПОЛЬЗУЯ «МАЙДАНЫ» first appeared on Глобальная Политика.

Американская система является старейшей, наиболее крупной и развитой. Она опирается на безусловное технологическое лидерство США. Ключевая цель американской стратегии в технологической сфере — удерживать инициативу в области инноваций, продлить собственное доминирование и не допустить появления сопоставимых конкурентов на глобальном рынке. Для этого ведётся активная кадровая работа, создаются льготные условия для развития экосистемы стартапов, используются далёкие от экономических методы конкуренции.

Ёмкость рынка и благоприятные внутренние условия позволили США вывести на рынок наиболее крупных технологических и интернет-гигантов, права интеллектуальной собственности которых законодательно защищены. Косвенным, но значимым фактором американской техноэкономической системы является создание многочисленных продуктов общего доступа (common goods). Всё это позволяет американским компаниям предоставлять всему миру пробную версию собственных продуктов, что даёт пользователю возможность без избыточных затрат получить доступ к одним из наиболее совершенных технологий. Предлагаемые США принципы открытости и свободы в цифровой сфере подкупают. Однако не приходится сомневаться, что в момент, когда американцы усомнятся в собственной гегемонии в технологической среде, эти принципы будут незамедлительно пересмотрены. Возникнут непреодолимые границы и барьеры, нацеленные на сдерживание конкурентов и защиту американского лидерства.

Даже внутри самих США решения техногигантов по блокировке и удалению более 70 тысяч аккаунтов, включая страницы президента Дональда Трампа, похожи на открытые попытки изъятия у власти инструментов управления. В этом случае компании сыграли за политический истеблишмент против неугодного «спойлера» системы. Вероятно, в ближайшие годы команда политических, финансовых и технологических глобалистов будет продолжать сообща противодействовать национал-индустриальной повестке дня в Америке и других странах. При этом из стана демократов всё же доносятся опасения, что, какими бы удобными ни были предлагаемые корпорациями технологии, усиление влияния техногигантов опасно как по причине накопления ими «беспрецедентной экономической силы», так и по причине наращивания «контроля над политическим общением и коммуникациями». Доминирование техногигантов в распространении информации и их способность к политической мобилизации масс уже сейчас представляют угрозу для демократических правительств.

Китайская техноэкономическая платформа меньше американской, хотя и здесь очевидны притязания на технологическое лидерство. Значительный объём финансовых и людских ресурсов позволяет китайской экосистеме быть замкнутой на себя и административно перераспределять ресурсы на те области технологического развития, которые представляются Политбюро КПК наиболее перспективными. Китайцы первые в мире поэкспериментировали с автономизацией ряда сервисов и услуг, выстроив «Великую Китайскую цифровую стену» (The Great Firewall of China). И если американцы предоставляют всему миру пробную версию своего продукта, то конкурентоспособность китайской модели опирается на дешевизну их предложения и участие в финансировании передовых разработок в других государствах [2]. При этом Китай опирается на тактику выжидания и не реагирует на провокации США. Америку в Китае справедливо рассматривают как более весомого и сильного игрока в этой сфере. Однако темпы роста китайской технологической индустрии позволяют Пекину рассчитывать на то, что достижение сопоставимого с США положения на рынке — вопрос времени. Маловероятно, что американцы смогут остановить этот процесс. В мировой политике есть запрос на прагматизм. Откликаясь на него, всё большее число американских союзников (включая европейцев) благосклонно воспринимают предложения Китая о сотрудничестве в цифровой сфере.

Растущее осознание европейскими странами важности цифрового суверенитета может быть потенциально интересно для России. Ключевые страны Европы — Германия, Франция, Италия, Нидерланды — опасаются зависимости от американцев и китайцев. Необходимость развития национальной технологической платформы особенно акцентируют французы. Европейцы боятся потерять субъектность в мировой технологической среде и в конечном счёте оказаться в ситуации, когда их голос не будет учтён.

Россию с европейцами объединяют опасения попасть в зависимость от ведущих игроков и утратить собственную автономию. При этом Россия, как и некоторые другие европейские страны, обладает компетенциями к формированию самостоятельного полюса мощи в цифровой сфере. Российские аргументы о разработке стандарта совместимости данных с большей вероятностью могут быть услышаны в Европе, чем в Китае и США.

Последние два государства сами обладают значительным массивом данных и не готовы делиться ими с третьими странами. Однако политические разногласия Москвы с европейцами могут стать непреодолимым препятствием к полноценной коллаборации, что является для России дополнительным мотивационным фактором в формировании собственной технологической платформы.

Мировые тренды развития цифровой среды

Глобальная цифровая революция привела к радикальной трансформации не только технологического и экономического укладов, но и общественных отношений, самой философии жизни человека. Эти изменения в полной мере проявились в сфере международных отношений. Сегодняшняя ситуация в мире схожа (хотя и на принципиально новом уровне) со временем изобретения ядерного оружия и начала освоения космоса, когда технологические изменения существенно изменили международное поведение государств. Уже сейчас можно идентифицировать ряд запущенных новыми технологиями тенденций, которые определят направления дальнейшей эволюции системы международных отношений.

Стремительное развитие науки и техники создало на национальном и глобальном уровнях предпосылки для сокращения социально-экономического неравенства. Однако оно же и повысило уязвимость — и мнительность — общества перед лицом новых (или старых, получивших новое обличье) вызовов и угроз. Новые каналы и способы коммуникации кратно повысили информационную связанность мира. Но они же способствовали атомизации государств, которые стремятся защитить такие каналы от зарубежного вмешательства. Взрывной рост технологий и способов их использования продолжает стирать грань между виртуальным и реальным миром, фактом и вымыслом. Это множит неопределённость в международных отношениях и укрепляет их анархичное состояние.

Эта неопределённость усугубляется всё возрастающим разрывом между динамикой развития и внедрения инноваций и скоростью отражения этих изменений в нормативной ткани. Феномены, неурегулированные международным правом, становятся вызовом классической системе международных отношений. Так, отсутствие кодифицированных договорённостей по ограничению использования искусственного интеллекта или суперкомпьютеров и облачных вычислений в военной области вовлекает обладающие такими технологиями державы в порочный круг постоянной гонки вооружений, что отвлекает ресурсы и внимание от развития их гражданского применения. Притом что в новых условиях именно Интернет становится ключевым источником новых опасностей, у мировых правительств нет единых подходов к определению понятия «суверенитет в киберпространстве», пока ещё не ведётся работа по разработке международных соглашений, аналогичных договору о космосе, об Антарктике или о суверенитете в воздушном пространстве.

Всеохватывающий характер процессов цифровой трансформации приводит к тому, что они попадают в фокус внимания всё возрастающего числа международных организаций — как профильных (МСЭ), так и непрофильных (ЮНЕСКО, ЮНКТАД, ПАСЕ). Это рассеивает международную цифровую повестку дня и множит взаимоисключающие подходы к её вопросам. Отсутствие единого и чёткого понятийно-категориального аппарата в этой сфере усугубляет противоречия и споры.

На более технологически-ориентированных международных площадках — правительственных и неправительственных — борьба разворачивается за универсальное признание создаваемых государствами или крупными корпорациями технических стандартов. Наиболее удачливые лоббисты из числа правительств и бизнеса получают в случае кодификации предлагаемого ими стандарта значительное рыночное преимущество: весь мир начинает потреблять именно их продукцию, а они получают возможность существенно влиять на дальнейшее развитие выбранной технологии. Подобная борьба за стандарты имеет и далеко идущие международно-политические последствия. С учётом продолжающегося стремительного проникновения «цифры» в общественную жизнь страны — поставщики цифровых технологий крепко «привязывают» к себе государства-клиентов, «подсаживая» их на определённые стандарты и типы решений, повышая зависимость таких стран от своего экспорта — по аналогии с экспортом оружия или энергетических ресурсов.

Серьёзность данной проблемы ярко иллюстрирует, например, ситуация, с которой столкнулись страны — участницы ЕАЭС при реализации цифровой интеграции. Создание единой системы электронного обмена юридически значимыми документами оказалось сильно затруднено тем фактом, что различные государства ЕАЭС используют различные криптографические стандарты, не все из которых признаны безопасными. Отсутствие координации при их внедрении, пусть и по объективным причинам, привело к появлению технического барьера на пути развития интеграционных процессов, имеющего при этом долгосрочные политические и экономические последствия.

Глобальная цифровизация кратно повысила международную правосубъектность негосударственных участников международных отношений. Изначально техническая НКО «Корпорация по управлению доменными именами и IP-адресами», созданная при участии правительства США для регулирования вопросов, связанных с доменными именами, IP-адресами и вопросами функционирования глобальной сети, превратилась в ведущий институт «управления Интернетом», где государства не имеют главенствующей роли.

Транснациональные гиганты — Google, Facebook, Microsoft, Huawei, TikTok, Alibaba, YouTube — уже сегодня на равных разговаривают с национальными и иностранными правительствами. Игнорировать их в качестве фактора национальной безопасности невозможно. С одной стороны, накапливаемая такими экосистемами информация и внедряемые ими передовые решения представляют колоссальный интерес для компетентных ведомств. С другой — их способность как информационных ресурсов транслировать на гигантскую аудиторию те или иные информационные сообщения, напрямую или косвенно — через контролируемую выдачу по поисковым запросам, — становится фактором национальной политической жизни. Указанные свойства таких корпораций наделяют их «правом голоса» на международной арене и одновременно делают их объектами строгого национального регулирования. Объяснимое стремление государств контролировать их информационную деятельность и получать доступ к располагаемым ими данным приводит к эрозии либеральных ценностей — свободы слова, тайны переписки, тайны частной жизни — и поднимает вопрос об их применимости в изменившуюся цифровую эпоху.

Отдельным пунктом в противостоянии корпораций и государств остаётся вопрос их справедливого налогообложения, особенно если их сервисы действуют в иностранной юрисдикции. Важно не допустить двойного налогообложения таких платформ, дабы избежать ухудшения положения потребителей и получаемых ими продуктов и услуг.

Возможно, впервые обычные граждане получили способность напрямую влиять на международные отношения в таком масштабе, как сегодня. Социальные сети, мессенджеры и интернет-телевидение практически выиграли конкуренцию с традиционными СМИ, сделали из каждого обладателя смартфона потенциального журналиста и наделили его способностью моментально делать свои «новости» для миллионов человек. Столь отрадное, казалось бы, проявление свободы говорить и быть услышанным омрачается тем, что в эпоху «постправды» верификация факта больше не является требованием для нашего доверия к нему. В лучшем случае неумышленный субъективизм или жажда внимания «репортера-любителя», не связанного профессиональной журналистской этикой или политикой издания, а в худшем — распространение заведомо ложной информации могут иметь разрушительные последствия для общества и государства.

Вместе с тем пример с удалением аккаунта Трампа в Twitter демонстрирует и другой тренд. На протяжении четырёх лет президентства Трампа Twitter был важным ресурсом его власти и главным инструментом борьбы с политическими противниками. С его помощью Трамп задавал информационную повестку дня, диктовал политическую волю, назначал на должности и с позором увольнял вчерашних единомышленников. Для миллионов сторонников президента Twitter стал рупором недовольства Вашингтоном. С его помощью можно было, оставаясь непонятым, быть хотя бы услышанным элитами. Поэтому одних твиты президента забавляли, других — пугали, третьих — раздражали.

На уровне символа удаление аккаунта Трампа — даже уже после того, как он сдал назад и призвал своих сторонников к мирному протесту, — гораздо более демонстративная и внезапная его «ликвидация» как президента за две недели до срока окончания полномочий, чем через суд или импичмент. Но что ещё важнее — эту миссию по «ликвидации» осуществили не Конгресс, не военные и не Верховный суд, а глава технологической компании Twitter.

Этот случай, вероятнее всего, с одной стороны, поднимет запрос третьих стран на «цифровой суверенитет» от американских техногигантов, с другой — усилит намерение этих государств защититься от доминирования своих и иностранных технологических компаний путём более жёсткого законодательного регулирования их деятельности на своих территориях. В долгосрочной перспективе это может укрепить политическую фрагментацию мира.

Дальнейшее развитие когнитивных технологий, в первую очередь deepfake, наделяет злоумышленников неограниченными возможностями по созданию токсичного контента, который по силе воздействия уже может причисляться к оружию массового поражения.

Таким образом, рост свободы общества и укрепление инструментов её реализации парадоксальным образом развивается параллельно с укреплением полицейской мощи государства, и это становится новой нормой повседневной жизни. Усиление второй тенденции происходит и по объективным причинам: стремление государств обеспечить безопасность граждан, в том числе ограничив их доступ к «даркнету» и неконтролируемым элементам сети, едва ли можно назвать диктаторской прихотью правительств. Степень деанонимизации пользователей в сети будет и дальше возрастать.

Отсутствие признаваемых всеми игроками институтов арбитража или расследования киберпроисшествий и киберпреступлений, пока ещё слабая развитость инструментов цифровой криминалистики делает практически невозможным достоверное определение виновной в инциденте стороны. Что, в свою очередь, повышает уровень недоверия и конфликтности между странами. При этом в условиях развития новых технологий — в первую очередь Интернета вещей и автономных интеллектуальных систем — злоумышленникам достаточно иметь достаточно мощный бытовой компьютер или даже смартфон, чтобы взломать систему безопасности объекта критической инфраструктуры и вызвать катастрофу или завладеть чувствительной информацией, а хакером совершенно необязательно окажется диверсант или террорист, это может быть и технически одарённый «тинейджер».

Попытка стран оградить себя от такого проникновения имеет ряд последствий. Прежде всего, государства стремятся ограничить уязвимость сети за счёт стимулирования импортозамещения и глубокой локализации — доверять «своему» контролируемому производителю оборудования или решений проще. Это приводит к распаду международных производственных цепочек и определённой эрозии принципов международного разделения труда. В условиях, когда все, кто может, начинают производить свои собственные критическое оборудование и «софт» (сервера, операционные системы, антивирусы и системы безопасности), экономическая специализация теряет свою привлекательность. Кроме этого, определение уполномоченных операторов, ограничение конкуренции на рынке неизбежно приводит к замедлению развития технологий, заставляя государства жить в дилемме: прогресс или безопасность. Здесь, как и во многих других аспектах глобальной цифровой экономики, проявляется противоречие между информационным обменом как явлением глобальным и физической инфраструктурой, имеющей территориальную привязку, а значит — находящейся под определённым суверенитетом.

Это противоречие выступает со всей очевидностью в вопросе хранения, обработки и перемещения информации по интернет-каналам. Исторически сложился серьёзный дисбаланс в географическом распределении базовой инфраструктуры и национальной принадлежности основных интернет-игроков. Свыше 60 процентов от общего числа доменов управляются американскими игроками (Verisign, Afilias), более чем 50 процентов сетей доставки контента принадлежат американским компаниям (Amazon, Akamai, CloudFlaire), все основные провайдеры первого уровня — резиденты США, в США же находятся и десять из тринадцати DNS-серверов. Неудивительно, что при такой «интернет-географии» и осознании готовности США идти в односторонних санкциях на весьма крайние меры государства, не являющиеся непосредственными союзниками Вашингтона, стремятся создать альтернативный защищённый контур «национального, суверенного интернета» — и число таких государств возрастает. С другой стороны, по оценкам экспертов спутниковый Интернет не позднее середины этого века может вытеснить Интернет кабельный — и на новом витке борьба переместится в космос или верхние слои атмосферы, но её природа, состоящая в нежелании государств оставлять ключевую инфраструктуру вне зоны своего суверенного контроля, сохранится.

Стремление к суверенному контролю всё большего числа государств находит отражение и в их отношении к вопросу хранения персональных данных граждан. И европейский GDPR, и российский так называемый «пакет Яровой» при всех нюансах каждого из подходов, постулируют необходимость хранения персональных данных всеми операторами ин-тернет-рынка на серверах, расположенных в национальной юрисдикции. Этому подходу агрессивно оппонируют в первую очередь англо-саксонские государства — участники «системы пяти глаз» (США, Великобритания, Канада, Новая Зеландия, Австралия), указывая на данную меру как избыточную и подавляющую права и свободы. С учётом описанных выше дисбалансов в интернет-пространстве позиция США и их союзников объяснима. Тем не менее, по мере повышения оцифровки личности человека, возможности его цифровой идентификации, перемещения в облачное хранение всех его личных данных цена ошибки при защите такой информации кратно повышается. В случае нарушения контура безопасности информационного хранилища идентичностью гражданина не просто могут завладеть злоумышленники — она может быть полностью стёрта, и такая цифровая смерть отрежет жертв атаки от возможности реализации базовых социальных прав. Именно поэтому возрастающая строгость требований к национальному хранению данных становится доминирующим требованием эпохи.

Для национальных государств в ближайшие годы возникают два важнейших вопроса

Первый вопрос — насколько они способны гарантировать жизнеспособность своей информационной критической инфраструктуры в условиях кибервойны и роста сетевого пиратства. Кибератаки или системные сбои в сетях способны надолго выключать целые отрасли и города с непредсказуемыми последствиями для страны и её населения, однако актуальность и величина таких угроз ещё далеко не осознаны.

Второй вопрос — насколько хорошо правительства понимают принципы и способы обеспечения безопасности персональных данных и как будет регулироваться порядок оборота деперсонифицированных больших данных. Овладение такими данными другим государством позволит построить ему достоверную картину развития экономики и промышленности, уязвимостей сельского хозяйства, эпидемиологической обстановки, профилей потребления и скорректировать свою политическую, военную или экономическую стратегию соответствующим образом. Очевидно, ускоренное развитие национального законодательства, регулирующего принципы обращения национальных больших данных и выход на межгосударственные переговоры по этому вопросу, — дело недалёкого будущего.

Государства и будущий цифровой мир: дуополия или олигополия?

Уже сегодня присутствие государств в высшей лиге мировой политики невообразимо без стратегии развития в глобальной цифровой среде, наличия ресурсов, собственных идей и продуктов в этой сфере. Сама категория «великодержавности» в XXI веке подразумевает создание собственных технологических платформ, а в идеале — формирование техно-экономического блока. Обязательными атрибутами такого блока являются контролируемый им значительный кусок мирового рынка, собственная валютная зона с эмиссионным центром, собственная модель развития, набор ресурсов, технологий и научных компетенций, позволяющие блоку быть независимым от других, по крайней мере в таких ключевых областях, как оборона и критическая инфраструктура.

Попытка каждого из блоков исключить влияние конкурентов на свою критическую инфраструктуру неизбежно приводит к политизации технологий и технологическим войнам. Цифровые технологии, являясь сквозными для всего современного экономического и социально-политического пространства, становятся главным полем новой войны. Кибератаки на цифровую критическую инфраструктуру могут быть не менее деструктивными, чем ядерное или биологическое оружие.

На фоне доминирования ряда развитых стран в цифровых технологиях и возникновения глобальных монополий, контролирующих сетевую инфраструктуру и потоки данных, возникает угроза цифрового неравенства и цифрового колониализма. Цифровой технологический суверенитет становится необходимым условием суверенитета политической и национальной независимости.

Перестройка принципов функционирования международных экономических отношений и всей модели мировой геоэкономики предоставляет ведущим техноэкономическим блокам, своеобразным «цифровым неоколониалистам» современности, новые возможности. Продолжает увеличиваться разрыв — теперь уже цифровой — между глобальными провайдерами цифровых технологий и странами-реципиентами, постепенно подпадающими под всё большую зависимость от технологически развитых государств.

На текущем этапе страны — «цифровые неоколониалисты» предлагают объектам экономического освоения исключительно льготные условия создания необходимой для перехода в цифровое будущее инфраструктуры. Тем самым они сразу же обеспечивают их привязку к собственным решениям -от платёжных систем до систем хранения данных и обеспечения электронного документооборота. Но главное, они обеспечивают себе неограниченный и практически бесплатный доступ к большим данным, получая от этого не только непосредственный экономический эффект и дополнительное преимущество при развитии собственных инструментов искусственного интеллекта и нейросетей, но и эффективные инструменты контроля над своими цифровыми колониями.

Цифровой колониализм продолжит укрепляться, и нельзя исключить возрождения Совета при ООН по опеке — уже с новыми, цифровыми функциями и полномочиями. При этом канонические границы стран первого, второго и третьего мира уже претерпели колоссальные изменения и продолжат меняться. Бывшие страны третьего мира получают возможность условного прыжка «из феодализма в социализм, минуя стадию капитализма», — создания передовой инфраструктуры нового поколения без необходимости поддержания функционирования старой инфраструктуры (за её отсутствием).

В этом смысле можно предвидеть цифровой рывок более богатых государств Ближнего Востока и Африки и их выход на значимые на цифровой арене роли. Наконец, изменяются и международные финансовые и трудовые отношения — цифровые активы перемещаются в более комфортные юрисдикции ещё легче, чем финансовые, и практически не оставляют следов такого перемещения. Появление криптовалют лишает государства-монополии на ещё одно суверенное право — право эмиссии. Меняются и понятия «утечка мозгов» и «трудовая эмиграция»: теперь национальные «цифровые пролетарии» не должны переезжать за рубеж — им достаточно, оставаясь в домашних границах, работать на иностранную корпорацию, отчуждая той всю свою интеллектуальную собственность, и наоборот — талантливые хипстеры могут перебраться в более комфортные климатические условия, продолжая при этом развивать национальную экономику.

В то же время цифровые технологии, формирующие и ежедневный быт, и информационное пространство каждого человека, начинают оказывать всё более заметное влияние на его психику и практики принятия решений. Индивидуум не только становится рабом цифровых платформ глобальных монополий, но и реально поставлен в рамки, где всё его существование привязано к девайсам — мобильному телефону, планшету, «умным часам». Под видом предоставления удобств они ограничивают выбор человека в принятии решений и манипулируют его поведением, в том числе через подталкивание его к следованию «определённым маршрутом». В этих неравноправных отношениях цифровые монополии под страхом исключения из социальной среды экспроприируют и бесконтрольно эксплуатируют персональные данные и даже креативный контент.

Повсеместное внедрение цифровых технологий, в том числе цифровизация промышленности и государственных органов, внедрение сетей 5G, формирует императив обеспечения безопасности и устойчивости всей цифровой критической инфраструктуры. Без решения этой задачи цифровизация может оказаться строительством «дома на песке».

Чтобы ликвидировать «баррикады» и «минные поля» на пути цифровой экономики, государство должно гарантировать как безопасность граждан и бизнеса, так и понятные правовые отношения в цифровой среде. Особенно это касается собственности и использования персональных и «деперсонализированных» данных и созданного контента.

Принадлежность и стоимость данных — лишь одна из накопившихся в цифровой среде проблем, срочно требующих решения. Не менее актуальна необходимость разрешить противоречие между требованиями национального или локального хранения данных и глобальной транспарентностью технологических и корпоративных процессов, где данные о работе двигателя на самолёте, принадлежащем авиакомпании одной страны и пролетающем над другой страной, обрабатываются в реальном времени в третьей.

По мере того как формируются техноэкономические блоки, конкурентная борьба в цифровом пространстве принимает форму войны платформ и стандартов. В то же время ряд стран и региональных объединений, не обладающих ни контролем над большой частью глобального цифрового рынка, ни доминирующими платформами (например, Индия, Бразилия, Япония, Россия или Евросоюз), будут вынуждены искать общие пути сохранения независимости и конкурентоспособности, в том числе путём создания общих платформ на основе открытой архитектуры и открытого кода.

Россия в цифровой повестке дня: возможности и ограничения

Россия является одной из немногих стран, обладающих технологическими заделами и человеческими компетенциями для выстраивания собственной технологической экосистемы. Доставшаяся России в наследство от Советского Союза мощная инженерно-математическая школа остаётся источником ключевого для цифрового развития ресурса — квалифицированных кадров. Россия обладает большинством признаков суверенной технологической платформы. Разработан и продолжает развиваться национальный поисковик. Российские социальные сети «ВКонтакте» и «Одноклассники» по-прежнему популярнее Facebook и Instagram не только в России, но и в большинстве государств СНГ. Развиваются собственные облачные технологии, создаются отечественные процессоры. Цифровые решения российских компаний обладают существенным экспортным потенциалом — в первую очередь когнитивные и самообучающиеся системы, решения в области кибербезопасности, защищённого электронного документооборота и платформы для оказания услуг населению. Запущенная два года назад национальная программа «Цифровая экономика» обеспечит к 2024 году 97 процентов всех национальных домохозяйств и все объекты социальной инфраструктуры (школы, больницы, полицейские участки) доступом к скоростному широкополосному Интернету. Это радикально изменит возможности для развития предпринимательства, телемедицины и дистанционного образования, позволит России преодолеть «цифровой разрыв». Уже сейчас Россия входит в топ-10 стран по количеству интернет-пользователей, а сайт «Госуслуги» с его двумя триллионами ежегодных транзакций является самым популярным сайтом государственных услуг в мире.

Растёт доля цифровой экономики в ВВП страны. При всей расплывчатости самого термина уже сейчас она составляет порядка 4-5 процентов ВВП, но продолжает стремительно нарастать темпами, сопоставимыми с государствами — цифровыми лидерами. Кроме того, Россия располагает внушительным спутниковым и радиочастотным ресурсом, что является залогом успешного развития сетей нового поколения.

Нельзя преуменьшать и вызовы, с которыми сталкивается Россия в области цифрового развития. Некоторые из них являются лишь «цифровым» следствием «аналоговых» проблем и угроз. Другие же имеют принципиально новую, самобытную природу. В частности, западные санкции не только ограничивают, помимо прочего, доступ к зарубежным технологиям, но и повышают риски сохранения зависимости от таких технологий до неприемлемого уровня. Случай, связанный с отказом компании Siemens от поставок турбин в Крым, поставил под угрозу планы по обеспечению полуострова теплом. Если экстраполировать этот инцидент на цифровую сферу, аналогичный отказ SAP, Oracle, CISCO или Microsoft обеспечить своевременное обновление своих работающих в России решений может вызвать сбои — даже коллапс — в работе критически важных систем, в том числе государственного управления и банковского сектора.

Эти и другие тенденции развития мировой политики в последние несколько лет актуализировали для России задачу по формированию надёжной защиты собственной цифровой критической инфраструктуры. Выполнение этой задачи зависит как от эффективности поэтапного и постепенного перехода от импортных программных и аппаратных комплексов, так и от создания эффективной командной вертикали от регулятора до исполнителя в масштабах всей страны.

Решение правительства России о создании реестров отечественного ПО и радиоэлектронного оборудования призвано снизить подобные риски. Без попадания в эти реестры компании не могут рассчитывать на поставку своих решений российским госкорпорациям и органам государственной власти. Подобные меры имеют долгосрочный положительный эффект на развитие России как суверенной технологической державы.

Выстраивание противодействия в сфере информационной безопасности осложняется концептуальной неопределённостью — нечётким разделением двух близких, но разных сфер, связанных с информационными потоками. И безопасность сигналов в физической сети, переносящей информацию, и вредоносный идеологический контент в российской практике определяются одним и тем же понятием «информационная безопасность». В практике же российских конкурентов по цифровому лидерству безопасность сигналов и сети определяется как кибербезопасность (cybersecurity). Противодействие угрозам в этих двух областях требует разных компетенций. В то время как в России существует достаточное понимание того, как бороться с киберугрозами, в сфере информационного контента российская стратегия требует отдельного осмысления и развития.

Обвинения Москвы в кибервмешательстве во внутренние дела ряда государств было использовано в качестве предлога для усиления санкционного давления и, несомненно, повредило международному имиджу России. Однако эта кампания имела последствия и для ряда крупных российских предприятий и фирм. Они столкнулись с проблемами и дискриминацией на рынках некоторых западных стран. Возможно, ещё более значительны, чем репутационные и даже экономические последствия, риски того, что указанные обвинения будут использоваться Соединёнными Штатами и их союзниками как аргументы для проведения «киберударов возмездия» или даже «превентивных киберударов» против России.

В информационном пространстве очевидны уязвимости России из-за доминирования в отечественном сегменте американских монополий — Google и Facebook. Эти монополии бесплатно эксплуатируют российские данные и всё более активно пытаются влиять на информационное поле и политическую ситуацию в российской внутренней политике. В том числе через манипуляции с контентом и ограничениями доступа российских пользователей к информации и средствам общения. С аналогичными вызовами сталкиваются и другие незападные страны. Есть смысл налаживать с ними более активный диалог о принципах законодательства цифровой эпохи, особенно в части прав собственности на данные, правил их хранения и использования, совместной борьбы с сетевым пиратством, общих правил поведения для государств и бизнеса в Интернете. Принципиальный же вызов для российского законодательства в цифровой сфере — максимально динамично шагать в ногу с развитием самих технологий и практик, особенно в таких важных для общества областях, как киберпреступность и цифровые финансы.

Ещё одна проблема на сегодняшний день — низкая способность российских компаний и правительства конкурировать с глобальными корпорациями за лучшие кадры. При этом формально «утечки мозгов» может и не происходить — российские таланты продолжают оставаться в России, но давать всю интеллектуальную добавленную стоимость для зарубежных компаний. С учётом несопоставимости экономических потенциалов российского и транснационального бизнеса решение этой проблемы возможно только в рамках административной или понятийной (но в любом случае государственной) плоскости отношений.

Также Россия и российские компании практически не ведут на международных площадках работу по внедрению технологических стандартов и регламентов, благоприятных для функционирования российских разработок. Отчасти это объясняется отсутствием у России доктринального документа, излагающего собственные международные приоритеты в этой сфере по аналогии со Стратегией национальной безопасности или Концепцией внешней политики. В перспективе это упущение может стать причиной технологической изоляции или фактического принуждения Москвы работать с признанными в мире стандартами и протоколами, в выработке которых Россия фактически не принимала деятельного участия.

«Дорожная карта» российского лидерства в цифровой среде

ЦИФРОВОЙ ТОТАЛИТАРИЗМ: КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ В РОССИИ

Российская цифровая повестка дня должна отражать позицию нашей страны как одной из основных сил в глобальной системе, как экспортёра безопасности и стабильности. Глобальная роль России в цифровом мире — это роль лидера «цифрового движения неприсоединения» для тех стран, которые бы хотели избежать технологического диктата «цифровых неоколониалистов».

Важно, чтобы развитие цифрового сектора российской экономики, включая электронику и информационные технологии, сопровождалось экспансией на глобальные рынки. Только в этом случае Россия сможет окупить инвестиции в прорывные технологии, завоевать ключевые технологические платформы экономики следующего поколения и выстроить крупные, конкурентоспособные бизнесы.

Раскинувшись на одиннадцать часовых поясов, Россия (даже в мире, где дистанции драматически сокращаются) продолжает играть роль безопасного связующего звена между Европой и Азией. Это в одинаковой мере относится и к глобальной энергетической инфраструктуре, необходимой для поддержки весьма энергоёмкой цифровой экономики будущего, и к сети квантовых коммуникаций, необходимых для безопасной передачи данных. Холодный климат северных регионов России вкупе с дешёвой электроэнергией даёт нашей стране конкурентные преимущества в расположении крупных центров хранения и обработки данных.

Одним из важнейших вызовов для России на сегодняшний день является реализация цифровой интеграционной программы ЕАЭС. Необходимо в сжатые сроки обеспечить возможность государственным органам и бизнесу стран — участниц Союза обмениваться юридически значимыми документами через интегрированную информационную систему ЕАЭС (ИИС ЕАЭС). Это позволит повысить скорость прохождения транзитных грузов через территорию ЕАЭС, увеличить экономические эффекты от этого процесса и поднять качество интеграции в Союзе.

Кроме этого, России как главному «акционеру» этого процесса следует содействовать обеспечению интероперабильности ИИС ЕАЭС с информационными системами государств — членов СНГ, тяготеющих к интеграционному объединению, а также государств, с которыми у ЕАЭС существует или планируется соглашение о зоне свободной торговли. Цифровая интеграция здесь может и должна опережать интеграцию физическую. Другим важным инструментом может стать специальная (например, с Евразийским банком развития) программа внедрения национальных стандартов электронного правительства в заинтересованных странах-партнёрах.

Задача расширения российского экономического и цифрового пространства остро ставит вопрос о поиске стратегических союзников в цифровом мире и использовании существующих политических механизмов для этой цели. В связи с этим стоит использовать позитивный потенциал наших отношений с ведущими экономиками будущего — Индией, Индонезией, Бразилией и другими.

Не менее важна работа по цифровому диалогу с Евросоюзом. Во-первых, цифровые транспортные коридоры с опытом бесшовного транзита для бизнеса станут возможны только в случае интероперабельности ИИС ЕАЭС с информационными системами Европы и КНР. Во-вторых, на европейском направлении необходима более тесная координация в части использования радиочастотного спектра — пока в этом вопросе много противоречий с приграничными государствами ЕС. Решение этой проблемы особенно важно, если в обозримом будущем грузы между странами будет перемещать беспилотный транспорт. В таком случае и России, и ЕС потребуется единый стандарт сетей нового поколения и выделенный им единый частотный диапазон. В-третьих, в России и Евросоюзе приняты сопоставимые (как минимум в плане принципов) нормативные требования к порядку хранения и передачи персональных данных. Важно гармонизировать эти требования для удобства бизнеса.

Помимо этого, Россию и ЕС сближает стремление облагать зарубежные цифровые гиганты, в первую очередь американские компании, справедливыми налогами. Формирование консенсуса о принципах такого налогообложения поможет России и ЕС эффективнее выступать на многосторонних площадках, занимающихся этим вопросом. В среднесрочной перспективе значимость обретает и вопрос создания единого трансграничного «бассейна» больших данных, размеченных унифицированным образом и доступных (в том числе за определённую плату) третьим сторонам, прежде всего американским и китайским компаниям

Коллаборация с ЕС важна хотя бы потому, что российский и европейский интеграционные блоки оказываются зажатыми между двумя весьма самодостаточными информационными платформами — американской и китайской, каждая из которых уже “bigdata-монстр”. Чтобы стать дополнительным центром гравитации, России и Евросоюзу, сравнительно малочисленным в плане населения и дата-генерации, просто необходимо объединить усилия.

При этом единые правила и принципы функционирования национальных систем управления данными, чётко устанавливающие, кому и при каких условиях эти данные могут или не могут быть доступны, обеспечат национальную безопасность России и ЕС. Очевидно, что весь объём накопленных больших данных государства или группы государств представляет собой исключительную разведывательную, политическую, экономическую и военную ценность, а обеспечение их сохранности — одну из ключевых задач национальной безопасности. Но есть и более сиюминутный политический аргумент в пользу начала взаимодействия между Россией и ЕС в цифровой сфере. Поступательная деградация российско-европейских отношений истощила двустороннюю повестку дня на предмет содержательных тем. По-настоящему сближающие нас вопросы развития цифровой экономики и совместного противостояния общим угрозам в цифровой среде могут предоставить принципиально новые области для неконфронтационного взаимодействия.

Отдельным пунктом для России стоят отношения с ведущими цифровыми державами — Китаем и США. В отличие от европейского и евразийского треков, совместные экономические проекты с Москвой в обоих случаях крайне маловероятны. Тем не менее, политическая ситуация диктует разные логики в отношениях с Вашингтоном и Пекином в этой сфере.

С КНР необходимо продолжать координировать свои позиции на международных площадках в отношении вопросов регулирования Интернета и обеспечения безопасности данных. Наши подходы схожи, хотя российский представляется более либеральным и не предполагает создания у нас аналога «Великой Китайской цифровой стены». Но есть два других деликатных вопроса, которые необходимо, отбросив неловкость, начать обсуждать с Пекином.

Первый — это технологическое проникновение Китая в государства ЕАЭС в рамках доктрины «цифрового Шёлкового пути». Как и в случае с евразийской интеграцией в целом, здесь важно сопряжение, координация действий китайского бизнеса и государства с мероприятиями, реализуемыми в рамках Цифровой повестки ЕАЭС — 2025.

Второй — это выработка правил поведения китайских компаний на российском рынке высококвалифицированной силы и стартапов. В настоящее время Huawei ведёт широкомасштабную работу по покупке российских технологических компаний и по привлечению российских специалистов в свои подразделения НИОКР. При этом зарплаты в компании существенно выше рынка, что ведёт к перетоку специалистов из отечественных компаний. Очевидно, что в условиях рыночных правил и свободы выбора это — естественный процесс, но обсуждать с китайской стороной компенсационные действия для национальной экономики тоже необходимо. Китайская сторона никогда бы не позволила аналогичное поведение компаний третьих стран на своём рынке. Расширение работы с вузами, локализация не только Я&О-подразделений, но и производства, переход к созданию совместных продуктов, а не «каннибализация» решений стартапов должны стать требованиями к цифровым компаниям, работающим в нашей стране.

Ещё более актуально взаимодействие по политической тематике с США, несмотря на конфронтационный характер двусторонних отношений. В первую очередь — это выработка мер доверия в киберпространстве, обсуждение ограничений на военное использование цифровых технологий, сближение подходов в вопросах регулирования Интернета. Россия и США могли бы выступить инициаторами переговоров о создании новых инструментов контроля за новыми типами военных технологий. Также необходимо совместно разобраться в терминологии: говоря о «русских хакерах», американцы чаще всего приводят примеры «социальной инженерии». Необходимо приложить максимум усилий, чтобы вернуть прагматизм в российско-американские отношения, даже если со стороны Вашингтона заинтересованность в этом сейчас не просматривается. Речь не идёт о выдаче США нового кредита доверия. Скорее о том, чтобы рассматривать каждый ход Вашингтона взвешенно и оценивать его возможные последствия, не рассматривая его как априори враждебный российским интересам.

России необходима скоординированная, чётко артикулированная и структурированная повестка для работы в многосторонних объединениях — МСЭ, «цифровой двадцатке», ОЭСР. Едва ли разумно тратить всё время на продавливание исключительно российских подходов и вступать в ожесточённые дипломатические баталии с партнёрами. Вместо этого следует хотя бы внутренне признать две группы «цифровых истин».

Первая. Расположение DNS-серверов и основных интернет-магистралей действительно сложилось не в пользу России. Россия не является провайдером первого уровня. В вопросах формирования цифровой повестки дня Россия — крупная региональная держава, а не второй полюс этой системы. Отдельные цифровые корпорации стали настолько мощны, что разговаривают с государствами на равных.

Вторая. Мир гораздо меньше тяготеет к «цифровой биполярности», чем это может казаться. Это особенно показательно на уровне регулирования киберпространства. Несмотря на провозглашаемую свободу движения информации, большинство стран стремится к локализации хранения данных в том или ином виде. В вопросах цифрового регулирования все страны оказываются авторитарны. Есть сферы, которые требуют жёсткого регулирования, даже в более демократических странах. С другой стороны, нерационально полностью отрицать концепцию «мультистейкхолдеризма» — множественности ответственных — в выработке любых решений, касающихся регулирования и дальнейших путей развития новых технологий. Регулятор неизбежно должен вести диалог с владельцами технологий, а это чаще всего бизнес. Осознав эти реалии, Россия сможет выступать в многосторонних объединениях государством-примирителем, настроенным на поиск компромисса.

Также у России есть шансы стать выразителем интересов государств, желающих сохранять свой цифровой суверенитет и не настроенных быть частью китайской или американской цифровой империи, но не имеющих для этого достаточной «субъектности». Обе линии поведения будут расширять наши возможности для реализации лидерского потенциала, наше «гравитационное ядро». Это позволит продвигать российских кандидатов на руководящие позиции таких многосторонних объединений, как, например, МСЭ.

Ещё одним важным шагом по перестройке российской работы в международных организациях должны стать более тщательный подбор членов наших делегаций, обеспечение их многопрофильности. На сегодняшний день реалии таковы, что российские дипломаты не всегда достаточно осведомлены о технических аспектах рассматриваемых вопросов, тогда как профильные технические специалисты недостаточно владеют искусством переговоров. Отдельная роль должна отводиться лоббистам — представителям бизнеса, которые и выступают, по сути, конечным бенефициаром большинства принимаемых решений. Такого рода «цифровой реализм» вместо отвлечений на провокации и внешнеполитические «шумы» сориентирует Россию на исключительно насущные вопросы обеспечения цифровых интересов страны в мире.

Признание того, что в плане создания сетей 5G Россия полностью утратила инициативу или возможность активно влиять на повестку, должно подтолкнуть Москву к необходимости сосредоточиться на подготовке наших предложений по стандарту сетей 7G (или всё-таки 6G?), активизировать работу по нейтрализации угрозы изоляции России в вопросах выделяемого под нужды связи нового поколения диапазона радиочастотного спектра. По этому вопросу российские взгляды с подавляющим большинством стран мира не совпадают. Особенность нормативного регулирования цифровой сферы в том, что новые законы напишут те, кто пишет коды, то есть техническое содержание нововведения во многом определит его регуляторную рамку. Поэтому важно активизировать участие российских специалистов относительно выработки стандартов и протоколов для технологий завтрашнего дня.

Среди технологических рынков будущего особо выделяется рынок платформ для суверенной критической инфраструктуры — систем кибербезопасности, связи, управления энергетикой, транспортом, финансовыми потоками и системами городского хозяйства, биобезопасности и контроля продуктов питания. В свете нарастания напряжённости и неопределённости в мире государства вынуждены уделять всё большее внимание своей безопасности и укреплению национального контроля над своей критической инфраструктурой.

Рынок суверенной критической инфраструктуры, представляющий многие триллионы долларов заказов на десятилетия вперёд, во многом подобен глобальному рынку вооружений. Решения о технологическом партнёрстве принимаются на суверенном уровне по принципу «свой — чужой», продажи производятся системами, а не компонентами, имплементация предполагает высокий уровень доверия с локализацией части технологий и формирует долгосрочное политическое влияние.

Как и на рынке вооружений, на рынке суверенной критической инфраструктуры у России есть своя «ниша», оцениваемая в 2030 процентов всего глобального рынка. Важным фактором является и то, что Россия позиционирует себя одним из лидеров на рынке систем безопасности и имеет инжиниринговые школы с большим опытом создания сложных систем.

Для России рынок критической суверенной инфраструктуры может стать наиболее перспективным экспортным направлением. Признанные уникальные компетенции в создании сложных систем делают Россию одним из ведущих — наряду с США и частично Китаем — потенциальных поставщиков таких систем. Создаваемая в России независимая программно-аппаратная среда также является очевидным конкурентным преимуществом. Ситуация «холодной войны» между США и Китаем гипотетически открывает для России рынки стран Большой Евразии, Ближнего Востока, Латинской Америки и Африки, которые попытаются сократить технологическую и политическую зависимость от воюющих сторон.

Утвердившись в статусе «экспортёра безопасности» в Евразии, Россия может стать для своих партнёров гарантом их технологического суверенитета. Наличие триллионного рынка потенциальных партнёров и уникальных компетенций может способствовать выстраиванию стратегии высокотехнологичного экспорта на годы вперед. Таким образом страна получит возможность обеспечивать собственную безопасность, наращивать международное влияние и попробовать свои силы в опережающем технологическом развитии.

Однако завоевание рынков суверенной критической инфраструктуры невозможно без создания прорывных интегрированных платформенных решений. Аналогичным образом реализация подобной стратегии невозможна без создания прочных связей с технологическими партнёрами, без создания российских образовательных и технологических плацдармов за рубежом.

Выводы

На фоне виртуализации всех аспектов социальной жизни происходит милитаризация информационного пространства. Пользуясь отсутствием границ в цифровом пространстве и общепризнанных правил поведения в нём, государства и подконтрольные им организации распространяют предвзятый и дезинформационный контент с целью продвижения собственных интересов и ценностных ориентиров. Новые технологии формирования виртуальной реальности, такие как deepfake, практически не оставляют обыкновенному человеку шанса отделить ложь от реальности и способны безнаказанно провоцировать религиозные и этнические конфликты, разрушать семьи, уничтожать репутации политиков и невинных людей.

В ближайшие годы неизбежно встанет вопрос о структуре регулирования всей глобальной сети Интернет. Под давлением блокового технологического противостояния — преимущественно между США и Китаем — и идейно-политической борьбы она уже делится на цифровые «анклавы». Базовую ценность Интернета как общемировой равноправной и демократичной среды (web neutrality) подрывают и попытки, продвигаемые, в частности, США, поставить качество и скорость сетевого трафика в зависимость от кошелька клиента. Инклюзивность Интернета становится залогом сокращения цифрового неравенства, а с ним и гарантом мирового экономического роста и социального развития.

Большие данные как «новая нефть» цифрового века должны иметь понятного владельца и понятную стоимость для индивидуума, бизнеса и государства. Только в случае, если в цифровой среде центром сервисов и услуг станет человек и гражданин, будет обеспечен баланс прав человека, национальных приоритетов и интересов бизнеса, появится возможность регулировать ныне бесконтрольные глобальные цифровые монополии на благо всего общества. Удаление страниц президента Трампа и его сторонников, а также «деплатформинг» популярной у республиканцев социальной сети Parler ясно обрисовывают перспективу действий техногигантов по устранению экономических и политических конкурентов, если эти техногиганты решат действовать за пределами США. Раз так жёстко и относительно легко можно расправляться с идеологическими противниками на территории США, почему нельзя сделать эту практику экстерриториальной? Тем более что прецеденты уже есть.

Для России задача минимум — сохранить суверенность при принятии решений, затрагивающих основные сферы национальной безопасности. Задача максимум — создать собственную конкурентоспособную технологическую экосистему, стать лидером техноэкономического блока и ключевым участником процесса выработки новых правил игры в этой сфере. В этом смысле обретение экономического суверенитета -задача более простая, чем обретение суверенитета информационного. Но, похоже, именно от её решения зависит выживаемость государств в будущем.

Экспорт технологий и компетенций защиты суверенной критической инфраструктуры в страны, желающие обеспечить свою независимость и обороноспособность, может и должен стать одним из важнейших политических и внешнеэкономических приоритетов России. Это обеспечит стране значительный финансовый приток и международное влияние. Именно по этому пути уже идут державы, претендующие на лидерские позиции в этой сфере.

В настоящее время реализация стратегии экспорта технологий критической инфраструктуры сдерживается отсутствием у российских высокотехнологичных компаний опыта создания интегрированных платформенных решений, их слабым присутствием на рынках потенциальных партнёров, а также недостаточными финансовыми возможностями для работы над крупными долгосрочными проектами.

По мере того как обостряется цивилизационное и идеологическое противостояние, учащаются примеры подрывной информационной активности, всё больше стран обращают внимание на необходимость более внимательного контроля за вредоносным и подрывным контентом в Интернете. В Соединённых Штатах, где информационная война разворачивается между враждебными политическими силами — как показала президентская кампания 2020 года, — цифровые монополии прибегают к откровенной цензуре и манипуляциям в пользу их идеологических сторонников.

России стоит подумать о механизмах активного формирования информационного пространства, которые позволяли бы лидировать в плане актуальности и качества контента и тем самым ограничивать иностранное влияние в своём информационном пространстве.

Вызов нового времени — это «нетерпение духа»: короткий клип или пост в соцсети «побеждает» полноценный новостной репортаж или аналитическую статью, многообразие мультимедийного опыта рассеивает внимание человека, а скорость происходящих изменений превращает жизнь в гонку со временем. Консервативная, традиционно неспешная сфера межгосударственного общения вынуждена меняться, «бежать очень быстро, чтобы хотя бы остаться на месте». Государства, которые смогут оперативно перестроить неповоротливые внешнеполитические механизмы быстрее других, имеют все шансы выйти на лидирующие позиции в этом стремительном «новом дивном мире».

Источник: https://ru.valdaiclub.com/files/36581/

The post МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНКУРЕНЦИЯ И ЛИДЕРСТВО В ЦИФРОВОЙ СРЕДЕ first appeared on Глобальная Политика.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие
Биография нового лидера Китая: Си Цзиньпин
«Шэньсийская группа» в КПК — наследники Цинь Шихуана
Дирижёр партийной чистки Ван Цишань
Партия сказала: надо! Комсомол ответил: нет
На вершине власти: «шанхайская группа» в политике Китая
Клан маршала Е — хозяева Южного Китая
Полководец войны Ли Цзочэн:
Цель — Шэньчжэнь: чем закончится бесконечная война за самый перспективный мегаполис Китая?
Источники

Скачать книгу «НЕКОРОНОВАННЫЕ КОРОЛИ КРАСНОГО КИТАЯ«

The post НЕКОРОНОВАННЫЕ КОРОЛИ КРАСНОГО КИТАЯ first appeared on Глобальная Политика.

Компания Telegram признала баг с утечкой конфиденциальных данных

Она также пояснила, что это не баг, а организация его работы.

СХЕМА ЭКСПЛОИТА ДЛЯ МЕССЕНДЖЕРА ТЕЛЕГРАМ

Схема эксплоита. Слева направо:

1) скрипт генерирует контакт-лист с 10 000 телефонных номеров по порядку;
2) добавляется в группу протестующих;
3) Telegram сообщает, какие пользователи из контакт-листа уже есть в группе;
4) скрипт генерирует новый контакт-лист и повторяет вышеописанные действия, пока не переберёт все номера.

Схема предположительных действий полиции Гонконга показана на скриншоте вверху.

Полиция генерирует контакт-лист с тысячами телефонных номеров по порядку. Добавляется в группу протестующих. Telegram сообщает, какие пользователи из контакт-листа уже есть в группе. Эту схему можно легко автоматизировать для перебора большого количества телефонных номеров.

Активисты говорят, что таким способом можно узнать номера телефонов даже в том случае, если пользователь указал в настройках Telegram никому не показывать свой телефонный номер.

Привязка к телефонному номеру — один из главных недостатков мессенджера, который пытается сохранить анонимность пользователей. У властей есть богатые инструменты для деанонимизации пользователей по их телефонным номерам, для отслеживания их перемещений, определения других телефонных номеров, которые всегда находятся рядом и так далее.

Основную информацию правоохранительные органы могут сразу запросить у телекоммуникационной компании

После появления информации об эксплоите Telegram информацию проверили и подтвердили несколько специалистов по информационной безопасности.

«Конфиденциальность телефонных номеров Telegram обсуждалась с начала этого года, — говорит Чу Ка-Чонг (Chu Ka-cheong), директор Интернет-общества Гонконга и один из инженеров-программистов, которые независимо подтвердили эту ошибку. — Мы знали, что установка конфиденциальности номера в значение «Мои контакты» позволит людям из контакт-листа видеть ваш номер, поэтому активисты всегда просили людей установить настройку .

«Никто», ожидая, что это скроет номер телефона в публичной группе. До сегодняшнего дня мы не знали, что установка «Никто» по-прежнему позволит пользователям, которые сохранили свой номер телефона в адресной книге, сопоставить номер телефона с общедоступными членами группы. Это стало открытием для всех нас».

НАСТРОЙКИ ПРИВАТНОСТИ В ТЕЛЕГРАМ

Установка «Никто» по-прежнему позволит пользователям, которые сохранили свой номер телефона в адресной книге, сопоставить номер телефона с общедоступными членами группы.

После раскрытия этого бага пользователи начали активно покидать группы протестующих в Telegram. Активисты беспокоятся, что это затруднит координацию будущих демонстраций и действий.

ЧТО ТАКОЕ МАЙДАН?

Чу сказал, что на данный момент нет обходного пути, чтобы избежать этой утечки данных. Протестующие советуют перейти на одноразовые SIM-карты, зарегистрированные анонимно или на чужое имя вместо свои основных телефонных номеров. Но очевидно, что основная масса пользователей не сможет этого сделать.

К сожалению, для многих пользователей мессенджера Телеграм уже слишком поздно

КАК В ГОНКОНГЕ АККУРАТНО ЗАДАВИЛИ МАЙДАН, НЕ НАРУШИВ НИ ОДНУ БУКВУ ЗАКОНА

«Мы подозревали, что некоторые спонсируемые правительством злоумышленники использовали эту ошибку и использовали её для вычисления гонконгских протестующих, в некоторых случаях создавая непосредственную опасность для жизни протестующих», — говорит Чу о так называемых «титушках», то есть бандитах, которые приехали в Гонконг из материкового Китая и выполняет неформальные задания спецслужб, в том числе разбираясь с активистами.

Чу Ка-Чонг говорит, что Telegram сейчас является основным каналом коммуникации, и отказаться от него очень сложно: «Переход на другое приложение, такое как Signal, не является для нас жизнеспособным вариантом, — сказал он. — Потому что способ общения протестующих сильно зависит от поддержки очень больших групп […], у которых Telegram имеет действительно хорошую поддержку», — сказал Чу.

«С другой стороны, группы Signal или Wire ограничены несколькими сотнями человек, а Signal в любом случае показывает всем ваш номер телефона. Некоторые из нас уже используют Signal и Wire в небольшой закрытой группе, но общественные обсуждения и объявления будут по-прежнему сильно полагаются на Telegram».

Ответ Telegram

Издание ZDNet обратилось за комментариями к Telegram, и компания изучила проблему: «У нас есть защитные меры, чтобы предотвратить импорт слишком большого количества контактов — именно для предотвращения такого сценария», — сказал представитель Telegram [фактически подтверждая, что баг с утечкой конфиденциальных данных является фичей]. — Наши данные показывают, что бот на скриншотах был заблокирован для импорта контактов через две секунды — и ему удалось успешно импортировать 85 контактов (а не 10 000). После того, как вы получите запрет на импорт контактов, вы можете добавить максимум пять новых номеров в день. Остальные контакты, которые вы добавляете, будут выглядеть так, как будто они не используют Telegram, даже если используют».

Однако специалисты говорят, что это ограничение можно обойти

Злоумышленник с богатыми ресурсами, вроде правительственной спецслужбы, может легко использовать несколько ботов, а не один — и в конечном итоге импортируют всю последовательность телефонных номеров, которую хочет охватить.

Суть проблемы в том, что сами пользователи не ожидали такого подвоха от мессенджера. Они ожидали, что настройка «Никто» запретит просмотр их телефонных номеров, независимо от того, были они в списке контактов или нет.

Но Telegram сказал, что эта конкретная настройка работает не так, и она никогда так не работала: «Нет никакой ошибки: так же, как WhatsApp или Facebook Messenger, мессенджер Telegram основан на телефонных контактах. Это означает, что вы должны иметь возможность видеть свои контакты, которые также используют приложение, — говорится в сообщении компании. — Настройки номера телефона контролируют видимость номера телефона для пользователей, у которых НЕТ вашего номера (в отличие от WhatsApp, который показывает ваш номер телефона всем в любой группе)».

Таким образом, Telegram подтверждает, что как только ваш номер телефона будет добавлен в любой список контактов, этот человек (злоумышленник) сможет ассоциировать его с «анонимным» ником пользователя, независимо от настроек.

Telegram предупреждает пользователей, что настройка «Никто» на самом деле действует не так, как они думают. И это не ошибка, всё работает как положено.

Получается, что разработчики Telegram (как и большинства остальных мессенджеров) умышленно пожертвовали анонимностью пользователей ради роста социального графа. Через адресные книги пользователям легче устанавливать контакты со своими знакомыми. Это помогает «вирусному» распространению мессенджера и росту аудитории.

Оригинал публикации: https://habr.com/ru/news/t/464855/

The post ДЛЯ МНОГИХ УЧАСТНИКОВ КИТАЙСКОГО МАЙДАНА В ГОНКОНГЕ УЖЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО first appeared on Глобальная Политика.

Ту же Гренландию Штаты пытались купить дважды: в 1946-м глава государства Гарри Труман предлагал Дании за остров $100 млн, а в 1967-м королевство отклонило первый запрос Государственного департамента США на сделку (тогда в нее также предполагалось включить соседнюю Исландию).

История территориального расширения США вообще неотделима от истории покупок земель руководством страны

В 1803 году у Франции была куплена «территория Луизиана» (не путать с нынешним штатом Луизиана, который занимает лишь малую часть этой «территории») за $15 млн. Это приобретение президента Томаса Джефферсона размером более чем в 2 млн кв. км практически удвоило площадь Штатов и открыло возможность экспансии в долину Миссисипи и к западу от нее. В 1819-м у Испании была приобретена Флорида. Формально территория уступлена, поскольку у Мадрида не было ни сил, ни возможностей ее защищать, но де-факто именно куплена — американское правительство заплатило более $5 млн, чтобы одновременно со сделкой уладить другие земельные споры на континенте с европейской страной. В 1853 году США заплатили $10 млн Мексике — за 120 000 кв. км, необходимых государству для выравнивания границы (ныне на этих землях находится аризонский город Тусон, в честь которого названа популярная модель автомобиля).

В 1867-м Америка провернула одну из самых известных территориальных сделок — $7,2 млн за Аляску получила царская Россия. В США покупка вызвала противоречивую реакцию: критики едко называли новые земли, польза от приобретения которых в 60-х годах XIX века была неочевидна, «холодильником Сьюарда» — по имени тогдашнего госсекретаря Уильяма Генри Сьюарда (он же стал первым автором идеи покупки Гренландии).

Позднее тем же «деловым» путем территорию Штатов пополнили Филиппины и Виргинские острова. На их примере очевидна условность сумм политических сделок: если за густонаселенные и стратегически важные для расстановки сил в Тихоокеанском регионе Филиппины в 1898 году США заплатили Испании $20 млн, то за крохотные (346 кв. км) Виргинские острова в 1917-м Дании (кстати, владелице Гренландии!) — $25 млн.

В последние 100 лет территориальная бизнес-активность американского правительства сошла на нет. Мир к началу XX века был уже поделен, значительных «свободных» и неосвоенных территорий на планете не осталось, а падение колониальной системы привело к тому, что покупка и продажа земель рассматривается как нечто недопустимое и «абсурдное». Трамп и его советники не могли не угадать реакцию датских властей, однако все же вбросили в информационное поле тему приобретения Гренландии. Почему?

ЗАЧЕМ ТРАМПУ ГРЕНЛАНДИЯ

Еще одной причиной могло стать обостряющееся соперничество в Арктике — на кону и доступ к природным ресурсам, и геополитические интересы.

ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА США: КОНТРОЛЬ НАД РЕСУРСАМИ

Эта борьба становится особенно актуальной на фоне формально отрицаемого Трампом глобального потепления, очевидного в приполярных районах из-за таяния льдов. Буквально на днях Исландия похоронила первую «жертву» климатических перемен — растаявший ледник Окйекудль.

Таяние льдов при этом потенциально облегчает доступ к залежам полезных ископаемых на северных островах. Кудлоу в своем интервью особо упирал на богатые гренландские запасы «ценных минералов».

Весьма вероятно, что громкими словесными интервенциями руководство США хотело бы в первую очередь расширить экономическое присутствие в Гренландии — застолбить права на добычу пока не добываемых полезных ископаемых острова. В будущей гонке за арктическими богатствами уже сам интерес к покупке датской территории может стать серьезным подспорьем для Трампа.

Чем богата Гренландия

Более 80% территории острова покрыто льдом. Население — всего около 60 тыс. человек. Но у берегов довольно рыбы, а в недрах много всего полезного. И по мере таяния ледников добывать ископаемые все проще.

В Гренландии есть нефть, уран и редкоземельные металлы: неодим, празеодим, диспрозий и тербий. Они жизненно важны для современных высокотехнологичных производств, однако более 70% добывается в Китае, с которым Трамп ведет торговую войну.

Китай же скупил крупнейшие месторождения в Африке. И даже если он сдержит обещание не ограничивать поставки на мировой рынок, открытых запасов хватит лишь на пару десятилетий.

США — самая богатая страна на планете, мировой лидер в высоких технологиях и крупнейший в мире производитель нефти. Для сохранения этих позиций Гренландия Америке как нельзя кстати.

Зачем Гренландия Пентагону

Правообладатель иллюстрации Keystone-France / Getty Images Image caption Военную базу Туле в Гренландии США построили в 1950-х.

Остров расположен в стратегически важной Арктике. Через Гренландию лежит кратчайший путь из Европы в Северную Америку, причем географически она гораздо ближе к последней, хоть и является автономной территорией европейской Дании.

Стратегически было бы здорово купить Гренландию, объяснял Трамп свои замыслы

ПРЕЗИДЕНТ ТРАМП ПОДГОТОВИТ АМЕРИКУ К ВОЙНЕ С РОССИЕЙ

Со времен холодной войны с СССР у США есть военная база на острове. И Пентагон не против расширить присутствие в Арктике, чтобы противостоять угрозам, исходящим от Китая и России.

Китай вынашивает идею арктического торгового пути, и в прошлом году собрался было строить два аэропорта в Гренландии — но Дания убедила власти автономии отдать ей оба контракта.

Россия, со своей стороны, наращивает военную мощь в Арктике, расширяя свою самую северную военную базу «Арктический трилистник» на Земле Франца-Иосифа. Расположенный там аэродром «Нагурское» почти готов к приему тяжелых Ил-78, которые используют для дозаправки истребителей и бомбардировщиков в воздухе.

Оригинал публикации: https://www.forbes.ru/obshchestvo/382193-tramp-aylend-zachem-prezident-ssha-hochet-kupit-grenlandiyu

The post БИТВА ЗА ГРЕНЛАНДИЮ first appeared on Глобальная Политика.

Однако при ближайшем рассмотрении произошедшее событие обозначило два чрезвычайно важных момента. Во-первых, столь прямая формулировка обычно китайской дипломатии не свойственна. Культура Поднебесной, как и традиции, особенно делового, а тем более публичного и официального общения в Пакистане основаны на иносказаниях, намеках и очень мягких обтекаемых формулировках. До четкой конкретики дело доходит лишь тогда, когда действительно крайне сильно припечет. Во-вторых, оказалось, что некоторые ключевые показатели стратегического проекта «Пояса и Пути» не выдерживают проверки практикой.

Пакистан стал ключевым партнером КНР в Азии вовсе не случайно

И даже не потому, что Китай очень большой и богатый. Являясь одной из бедных стран региона, Пакистан долгие годы искал возможности для экономического роста. В жизни их выбор обычно невелик. Развиваться можно только за счет емкости рынка, внутреннего либо внешнего. У начинающих игроков внутренние объемы обычно невелики и бурно стартовать не позволяют.

Все успешные проекты прошлых лет, от Японии и Южной Кореи до Западной Европы, Малайзии, Сингапура и даже самого Китая, реализовывались по одной и той же схеме. В основе успеха лежит открытие доступа к богатому внутреннему потребительскому рынку кого-то из грандов плюс их инвестиции в развитие местных производств.

На инвестиции строятся заводы, продукция которых прибыльно продается на зарубежном рынке, обеспечивая возможность и себе икру на бутерброды мазать, и вложенные деньги возвращать, и экономический уклад совершенствовать, и зажиточность собственного населения поднимать, тем самым расширяя внутренний спрос, усиливающий темпы экономического роста.

По ряду причин Исламабад с выходом на старт серьезно опоздал

Европейский и американский рынки оказались переполнены. Из всех вариантов остался только Китай, также демонстрировавший желание «дружить домами» и давать денег «без политических условий», что решительно отличало его инвестиции от западных, всегда связанных с серьезным вмешательством во внутренние дела.

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ НОВОГО ШЁЛКОВОГО ПУТИ

Так возник проект Китайско-пакистанского экономического коридора (КПЭК), являющегося составной частью глобального плана «Пояса и Пути». Пекин анонсировал готовность вложить 62 млрд долларов, что для страны с собственным ВВП за 2012 год в 214 млрд выглядело суммой фантастической. И ладно бы сами деньги, расчеты сулили не просто новые дороги, мосты и расширение портов, появлялась возможность поднять темпы роста экономики с тогдашних 4,5−5 до 8−9% в год. Разница в «три процентных пункта» обеспечивала появление дополнительного дохода, позволявшего вернуть кредиты с сохранением процесса экономического развития.

Точнее, должна была обеспечить, но, как выяснилось, не обеспечила. На данный момент китайские компании уже инвестировали около 55 млрд долларов. Флагманами сотрудничества является порт Гвадар (церемония открытия состоялась в 2016 г.) и первая в Пакистане ветка метро Orange Line в Лахоре, открытие которой запланировано на март 2019 года.

Это не считая нескольких электростанций, железнодорожных и автомобильных магистралей, мостов, водоочистных станций и прочей инфраструктуры. Все это отлично, однако к росту на обещанные дополнительные «три процентных пункта» не привело.

Китай построил только транспортную инфраструктуру, для загрузки которой возможностей внутренней пакистанской экономики оказалось абсолютно недостаточно. Да, в общем, этого и не планировалось. По КПЭК должен был хлынуть поток китайских товаров, следующий в Европу и Африку, но к настоящему моменту внешние условия сильно изменились по отношению к тому, как они выглядели в 2002—2004 годах, когда идея «Пояса и Пути» только формировалась.

Китайско-американская экономическая война началась на полтора десятка лет раньше ожидаемого

Закрытие американского рынка и санкции заметно просадили спрос в Европе, и даже вынудили Поднебесную на ходу корректировать проект в сторону строительства, прежде всего, азиатского экономического пространства, причем сильно более высокими темпами. По первоначальному плану этот этап должен был начаться не раньше 2030 года.

Судя по происходящему, в проекте «Пояса и Пути» возник серьезный перекос, следствия которого начинают публично проявляться в настоящее время. Вместо роста взаимной торговли и экспортных доходов у Пакистана с Китаем начался рост торгового дефицита. Точнее дефицита внешней торговли в целом, 2/3 из которых приходятся на КНР.

Если за 2012−2015 годы объем пакистанского экспорта в Поднебесную увеличился на 77%, то торговый дефицит с ней вырос практически вдвое, с 9,3 до 16,5 млрд долл., а к концу 2017 года он достиг 20 млрд. При этом китайская доля в экспорте страны составляет 8%, тогда как в куда более нищий Афганистан — 7%, столько же, сколько в Германию.

При этом внешний долг Исламабада достиг 33,1 млрд долларов, 57,4% которого тоже приходится на Китай. Уже в 2015 году правительство страны передало компании China Overseas Port Holding в аренду на 43 года не только сам порт Гвадар, но право создать вокруг него свободную экономическую зону. В рамках соглашения Пекин забирает 91% от всех доходов порта и 85% доходов «свободной зоны». В прессе упоминается ряд схожих, по сути, сделок «в счет погашения долга» по другим ключевым объектам.

Впрочем, это не что-то из ряда вон выходящее. Точно так же «за долги» Пекин забрал у Шри-Ланки им же построенный порт Хамбантота. В аренду на 99 лет. С правом отчислять в свою пользу практически всю выручку от хозяйственной деятельности. При этом из 48,3 млрд долларов «китайского» долга Шри-Ланки соглашение «закрыло» всего 1,1 млрд.

Вследствие этих процессов Пакистан оказался в тупиковой ситуации. Вместо расширения доходов участие в КПЭК оборачивается наоборот их сокращением и ростом долга. Да, собственно кредиты Красный дракон предоставляет очень дешево, сильно ниже мирового рынка, но вкладывать их он позволяет только в инфраструктурные объекты под местные государственные гарантии. Например, кредит на строительство электростанции обходится в 3,7−4,3% годовых, но вместе с тем правительство Пакистана гарантирует инвестору последующий доход в 34% годовых в течение 30 лет. Возникла ситуация, простого выхода не имеющая.

С одной стороны, Китай страстно желает дополнительно вложить в пакистанскую экономику еще по меньшей мере 12 «плановых» млрд долларов, а, по некоторым данным, и больше (до 20−24 млрд), но не может, ибо некуда. В этой маленькой стране все серьезное и доходное уже «окучено». Потенциал наращивания производства продовольствия с целью экспорта в Китай невелик. Нет, спрос на него огромен, но проблема упирается в дефицит плодородных почв и еще больший недостаток воды для полива. Если второе еще как-то можно решить, то первое — нет. Китайцам нужно, прежде всего, дешевое продовольствие, потому израильская технология вертикальных гидропонных ферм им не подходит.

С другой стороны, власти Исламабада видят, как золото инвестора превращается в черепки, и начинают постепенно ограничивать области доступа, требуя вместо новых дорог новые заводы. Причем сразу с высокими размерами отчислений в казну с их деятельности. А иначе зачем? Китаю такие условия неинтересны по причине наличия существенно более выгодных (читай — дешевых) альтернатив в виде Камбоджи и Индии. Тут, кстати, индо-пакистанское противостояние оказывается на руку Пекину. Чтобы обойти главного регионального противника, Нью-Дели соглашается на достаточно сладкие условия.

Дело дошло до того, что правительство Пакистана оказалось вынуждено начать переговоры о стабилизационном займе с МВФ. К КНР оно обращалось тоже. Более того, даже получило 3 млрд долларов, но не в виде гранта и не под стандартные для МВФ 2,7−3,5%, а по средней коммерческой ставке. Без всяких скидок на стратегическое партнерство.

Это не потому, что Исламабад как-то по-особому подставился или Китай как-то уникально жаден. Все проще и циничнее. Накопившиеся несоответствия между планом и фактом уже существенно выходят за пределы возможностей чисто тактических инструментов. Наступает момент истины с проверкой на прочность всей концепции проекта «Пояса и Пути».

По нему изначально предполагалось вложить много денег в улучшение логистики и повышение оперативности транспортных каналов к ключевым рынкам Европы и Америки, одновременно существенно удешевляя доставку товаров и получение сырья. Сопутствующие «придорожные бизнесы» в транзитных странах в дискуссиях упоминались и даже как-то оценочно подсчитывались, но ключевого значения в рамках стратегической идеи в целом не носили. Они являлись просто приятным дополнительным бонусом, повышающим привлекательность проекта для местных правительств. Основной доход планировался от обслуживания транзитных потоков.

В теории все должно было сработать штатно

Формирование инфраструктуры обеспечивало загрузку китайской промышленности сейчас, а транзитные доходы становились не только очень долгосрочным (минимум до последней четверти текущего века, а то и до начала следующего) внешним источником финансового благосостояния КНР, но и создавали предпосылки получения новых инфраструктурных заказов.

Дальше, как когда-то в Японии, Южной Корее, Сингапуре, Тайване, бурный рост среднего класса в транзитных странах, вызванное этим мощное расширение емкости внутренних рынков, дальнейший рост спроса на все (включая дома, дороги и прочие блага цивилизации) и все это полностью замыкается на промышленно-финансовую глыбу Поднебесной. Азия превращается в новый экономический центр мира, а Китай становится единственным центром и безусловным гегемоном в Азии.

Но сейчас становится понятно, что именно таким путем «ко всеобщей радости» процесс идти не может. Требуется серьезный пересмотр стратегии. Азию уже начинает разрывать от явного переизбытка китайских денег. По территории и населению она, конечно, большая, но по фактической покупательской способности и масштабу собственной экономики уступает Красному дракону на порядки. Практически как кошка слону. Если проект «Пояса и Пути» продолжать в текущем виде, то в пределах 3−5 лет потенциал освоения окажется просто выбран, китайские инвестиции из инструмента развития неизбежно превратятся в кандалы колонизации.

ОБМАНЧИВО БОЛЬШОЙ КИТАЙ

Причем Китай хоть Цивилизация и древняя, как история мамонтов, однако опыта строительства колоний и управления ими у Поднебесной нет от слова совсем. Тогда как опыт ХХ века наглядно доказывает, что при должном упорстве и высокой степени экономической эксплуатации со стороны метрополии, колонии успешно навязывают ей войну за независимость, которую метрополия стабильно проигрывает с серьезными для себя потерями.

Происходящее с Пакистаном служит важным звоночком, указывающим на рост риска смены отношения соседей к Пекину с дружеского на негативное. Войной, конечно, не пойдут, но начать «выгонять инвесторов» вполне способны. А вот захочет ли китайское руководство, а главное — сможет ли «ради защиты инвестиций» десятками лет бороться с партизанами, например, в джунглях Борнео — вопрос более чем интересный.

Так что есть все основания ожидать серьезных перемен в китайской стратегии «Пояса и Пути». Однако предсказать, какими именно они будут, сегодня пока невозможно. Но будут они точно, так как другого варианта у Пекина попросту нет.

Оригинал публикации: https://regnum.ru/news/economy/2552759.html

The post КИТАЙСКИЙ ПРОЕКТ «ПОЯС И ПУТЬ» СЕРЬЕЗНО ЗАБУКСОВАЛ В ПАКИСТАНЕ first appeared on Глобальная Политика.